Лу Саломе

Однако и эта история приобретает трагический оборот. Лу теряет ребёнка, упав во время сбора яблок с лестницы. Известно, что ни до, ни после того у Лу не было собственных детей. В преклонные годы она удочерила внебрачную дочь Андреаса и их экономки и помогла ей унаследовать своё с Андреасом состояние. Это ещё одна тайна в её судьбе: отношение Лу к материнству было сложным и противоречивым. Вот каковы её размышления об этом, сохранившиеся на страницах поздних воспоминаний:

«И всё же, по ту сторону всех проблем, в любви женщины возникает роковая точка, когда она сознательно хочет осуществить перерождение в себе детства того человека, который является для неё желанным. Те, кто не может этого пережить, вне всяких сомнений, отрезаны от того, что является наиболее драгоценным в женщине. Я вспоминаю удивление тех, кому в ходе длинного разговора на эту тему, будучи уже в летах, признавалась: „Вы знаете, я никогда не рисковала пустить ребёнка в мир“. И я уверена, что эта установка берёт начало не в моей юности, но возникла в более зрелом возрасте, где дух уже измерен опытом таких вопросов. Я хорошо знала Доброго Бога, раньше аиста: дети, пришедшие от Бога и вернувшиеся к Богу, если они умерли, — кто, если не Он, мог им позволить родиться? Я никоим образом не хочу сказать по этому поводу, что утрата Бога, несмотря на её важность, вызвала такое потрясение, которое разрушило во мне мать.

Нет, ничего из сказанного мной не касается меня лично. Но нужно как следует осознать, что рождение приобретает очень разный смысл в зависимости от того, рождается ли ребёнок из ничто или из Всего. Пустить ребенка в мир — дело настолько банальное и легко предусматриваемое, что, сопровождаемая чувствами и личными желаниями, эта простота помогает людям преодолеть чрезмерную щепетильность. Ничто также не мешает им извлечь из этого весь тот поверхностный оптимизм, который сообщает нам веру в то, что наши дети реализуют позднее все наши иллюзии на их счёт, и который нас так напрасно обнадёживает. Но всё потрясающее в порождении человеческого существа происходит не из моральных или вульгарных расчётов, но из того факта, что это переводит нас из индивидуального состояния в состояние творческое, что это радикально лишает нас всех личных определений, знаменуя самый творческий момент нашего существования. Следовательно, нужно хорошо понимать, что среди всех верующих именно мать должна была бы быть наиболее религиозной: согласно матери, единственное место, где Бог должен сохранять своё присутствие, — чело того, кто ею рождён. Бог не может нисходить на землю ни к одной Марии, которая была бы только женой Иосифа, не будучи в то же время воплощением девственной восприимчивости, для которой зарождение жизни есть последняя загадка всего существующего».

Два с половиной года длилось молчание между Лу и Рильке. Наконец Райнер не выдерживает и несмело, деликатно, но с надеждой и той детской открытостью, которая всегда так подкупала её, прерывает эту заколдованную паузу. И, словно рухнувшую плотину, обломки обид и недосказанностей затопит потоком новых писем. Эта переписка составляет огромный том, и порой эти письма будут лучшими поэтическими достижениями их обоих. Они будут писать друг другу до последнего дня, обращаясь друг к другу словами «любимый» и «любимая», которые по негласному договору они будут писать по-русски.

«Лу, любимая, ведь в твоих руках покоятся мои первые молитвы, о которых я так часто думал и так часто находил в них поддержку издалека. Потому, что они так полнозвучны, и потому, что им так покойно у тебя (и потому, что о них никто, кроме тебя и меня, не знает), — потому я мог найти в них опору. И мне хотелось бы иметь право приехать и приложить другие молитвы, которые возникли с тех пор, к тем, к твоим, в твоируки, в твой тихий дом. Ты пойми, я чужестранец и бедняк. В твоих руках должно остаться всё, что однажды могло бы стать моей родиной, если бы я был сильнее. Райнер».