От мира сего [Роман, повести, рассказы]

— Ты что, дурашка? Думаешь, я пропал?

Он быстро отвернулся, чтобы отец не заметил слезы на его глазах, что-то пробормотал, засмеялся невпопад.

Отец сказал:

— А ты, Витя, так и не ответил на мой вопрос.

Хорошо, что отец не сумел разгадать его мысли. Но если бы даже и разгадал, никогда не подал бы вида.

Несмотря на внешнюю сухость, он был необыкновенно деликатен внутренне, абсолютно лишен сентиментальности.

Вершилов не хотел думать о том, что может случиться, и не мог заставить себя не думать.

Как неприютно, как одиноко будет на земле без отца. Отец…

Его непримиримость, его жизненные устойчивые правила, которым он не изменял: быть прямым, оставаться самим собой, не кривить душой, не зариться на чужое, даже особенность отца произносить общеизвестные истины — все это показалось сейчас таким милым, таким надежным.

Снова защипало в глазах. Что за черт! Вроде бы и он сам никогда не страдал излишней сентиментальностью…

Он откашлялся, вытер платком глаза, прослезившиеся словно бы от кашля, сказал гаерским тоном:

— Жизнь прекрасна и удивительна, сногсшибательно интересна и обаятельна.

— Не паясничай, — спокойно оборвал его отец. — Не хочешь говорить, не говори, я же тебя не собираюсь вынудить ответить. Человек должен сам ответить на вопросы, обращенные к нему, сам, по своей доброй воле.

— Милый мой Ипполит Ипполитыч, — сказал Вершилов, — ты полагаешь разложить жизнь по полочкам своими чеканными формулировками?

Улыбнулся, но отец не ответил на его улыбку. Оба, и отец, и Никодимыч, очень серьезно, вдумчиво глядели на него, потом Никодимыч заговорил о чем-то другом.

Тогда, ночью, Вершилов неожиданно проснулся. Он спал на раскладушке, под старой яблоней, в углу сада. Было душно, ночь не принесла желанного облегчения, листья яблони прочно хранили дневной устойчивый жар.

Вершилов приподнялся на раскладушке, спустил ноги, с отрадой ощутив прохладу остывшей за ночь земли.

Перед его глазами сквозь ветви яблони светила далекая звезда. Казалось, она то гаснет, то вспыхивает с новой силой. Вершилов на миг сощурил глаза; тонкий голубоватый луч, искрясь и переливаясь, мгновенно протянулся от самого неба до земли, разрезав темноту и покой затихших в ночи ветвей.

— Так как же, — громко проговорил Вершилов, словно бы обращаясь к кому-то рядом, — удалась ли жизнь?

Интересно, почему отец задал ему этот вопрос?

И какого ответа он ждет от него? Разумеется, одного — правды, какая бы она ни была. Одной только правды, ничего другого…

Сейчас, ночью, Вершилов продолжал мысленно разговор с отцом, так и оставшийся неоконченным.

Он хотел стать журналистом, но стал врачом. И не жалел об этом.

Вспоминая позднее, как оно все произошло, он во всем винил Никодимыча. Или, вернее, благодарил его, потому что, если бы не Никодимыч, вряд ли он стал бы врачом.

Тогда заболела Ася, болезнь Боткина. Никодимыч поставил диагноз, сказал напрямик: