Двух дорог пересеченье (СИ)

Она вернулась ближе к ночи. Вновь переступив порог спальни Владимира, княжна увидела перед собой явно встревоженного, а не закрытого от неё человека.

— Где вы пропадали? — спросил он резко, пытаясь справиться с волнением. — Почему не известили: куда ушли и зачем?

— Была в Двугорской церкви. Молилась за вас. За всех, кто мне дорог. Просила у Бога даровать нам сил и терпения, душевного и телесного здоровья, покоя и умиротворения в наших душах, — ответила Натали легко и просто, подойдя к нему. — А не сказала потому, что вы сами не шибко рвались к общению. Мне подумалось — вас лучше не трогать, когда вы такой.

— Я посчитал, вы уехали. Насовсем.

— Отчего вы всё время думаете, что я сбегу от вас? — улыбнулась Наташа.

Она встретилась с ним взглядом — Владимир отвёл глаза.

— А вы, как мне кажется, часто ожидаете от меня грубого обращения и всевозможных выходок.

— Признаться, сперва так и было. Но не теперь, — набрав в грудь побольше воздуха, Натали предприняла ещё одну попытку: — Так что с вами сегодня? Чем вы столь раздражены или расстроены?

«Уж не я ли сделала что-то не так? Если это правда — скажите же! Только не мучайте своим молчанием и холодностью!» — хотелось попросить ей.

— С утренней почтой мне принесли письмо из Петербурга. От дальних родственников по отцу.

— Дурные вести? — Наташа, не скрывая волнения, присела на краешек постели.

— Да нет, что вы. Просто сам факт! — он вяло махнул рукой.

— И всё-таки, я не совсем понимаю.

— Примерно раз в месяц они регулярно справляются о моём здоровье и моих делах. Но не думайте, что это проявление заботы. Они спят и видят, как бы прибрать к рукам поместье, поскольку являются первыми в очереди наследования, пока мой сын не достиг совершеннолетия.

— Ваши родственники настолько бедны?

— Скорее безалаберны и ленивы. Имея неплохой капитал, у них никак не выходит его приумножить. Зато любят жить, что называется, на широкую ногу, — он презрительно поморщился. — Вы бы знали, как они тут крутились после смерти отца, нашёптывая мне, чтобы я сделал их совладельцами отцовского состояния. Такие умеют оказываться там, где можно воспользоваться человеческой слабостью. Отвратительные люди!

Корф взглянул на Наташу, тихонько сидевшую у его ног.

— Простите меня. Всякий раз, когда получаю от них письма, не могу отделаться от нарастающего негодования. Отец хотел, чтобы я общался с ними: мол, не нужно обрезать концы. Хотя по мне, сам не слишком их жаловал. Но, видите ли, родственные узы! Как результат — мы ссорились. По данному поводу, в том числе.

— Если верить рассказам Миши, вы с Иваном Ивановичем практически всё время были на ножах, будто в состоянии непрекращающейся войны. И так — до самой смерти барона. Почему вы не ладили с отцом? Отчего часто ругались с ним?

Владимир посмотрел в окно, где догорали лучи закатного солнца, окрашивая небо в розоватые тона. Он долго безмолвствовал. Наташа уж было решила, что ей вовсе не дождаться ответа. И возможно, следует встать и вновь потихоньку уйти, как неожиданно Корф нарушил молчание.

— Вы, разумеется, желаете услышать правду? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Не боитесь при этом, что, возможно, узнаете обо мне вещи, которые вам могут не понравиться?

— Нет, не боюсь. Порой человеку необходимо выговориться, поделиться наболевшим вслух. Это помогает лучше понять себя, в первую очередь. И облегчить душу, во-вторых. Поэтому если у вас есть такое желание, я готова выслушать вас.

Владимир, помолчав ещё немного, начал свой рассказ:

— Всю жизнь, сколько себя помню, я был вынужден делить отцовскую любовь. С Анной. Отец души в ней не чаял, холил и лелеял, как родную дочь, трясся над ней, восторгался успехами. Я же всегда был где-то в стороне. Мои победы нещадно принижались, воспринимались им как должное. Кроме того, если с Анной он был добр и нежен, то ко мне чересчур строг. Это обозлило меня с раннего детства. Я ненавидел её, — он сделал паузу, поскольку было непросто вспоминать былое, — Анну.

— Быть может Иван Иванович хотел воспитать вас настоящим мужчиной, поэтому не позволял себе лишних нежностей? — предположила Натали.

— Возможно. Только мне, как любому ребёнку, была нужна любовь. А я её не чувствовал. Матушка покинула меня, когда я был совсем юным, и при весьма трагических обстоятельствах: приняла смертельную дозу яда, не в силах выносить муки, доставляемые продолжительной и неизлечимой болезнью.

— Яда? — переспросила княжна. — Я полагала, что ваша мама умерла своей смертью.

Вдруг ей вспомнились слова одной из двугорских дам, а именно старенькой графини, произнесённые в тот день, когда Натали познакомилась с местным обществом: «странная история… заставившая шептаться всю округу… замешана родная сестра…».

— Яда или снадобья — уж не ведаю, чего именно, да и не столь это важно, в отличие от того, из чьих рук мама приняла смерть, — говорил меж тем Владимир. — Из рук родной сестры и моей тёти, к которой я горячо привязался, поскольку родная мать в силу болезни не могла уделять своему ребёнку достаточно времени и баловать материнской лаской, — он покачал головой, прикрыв веки. — Мне порой кажется, что матери были невыносимы муки не только физические, но и душевные. Ведь родная сестра любила меня, любила моего отца. На глазах у больной, прикованной долгие месяцы к постели. История, сотканная из страданий мамы, тянулась, пока она не умерла. А ведь на самом деле: я любил, обожал, боготворил её больше всего на свете. Только не умел показать свою любовь. Не в первый, и не в последний раз.