Стамбульский бастард [litres] [The Bastard of Istanbul]

Они долго пытались определиться с заказом, наконец Армануш остановилась на тартаре из желтоперого тунца в кунжутной панировке и фуа-гра с соусом «Якинику», а Мэтт решил попробовать стейк без костей из говядины высшей категории с острым сливочно-горчичным соусом на подушке из мексиканской репы с винегретной заправкой из маракуйи. Мэтт ума не мог приложить, какое вино подойдет к этим блюдам, но очень хотел произвести хорошее впечатление, поэтому минут пять изучал винную карту в полном замешательстве, а потом сделал то, что делал всегда, когда не знал, на чем остановиться: выбрал вино, исходя из цены. Каберне-совиньон тысяча девятьсот девяносто седьмого года, казалось, идеально подходило, достаточно дорогое, но вполне по карману. Сделав заказ, они попытались прочесть на лице обслуживавшего их официанта, не ошиблись ли с выбором, но видели лишь маску профессиональной вежливости.

В разговоре Мэтт поведал о том, какую хотел бы сделать карьеру, а она – о детстве, которое хотела бы стереть из памяти, он – о планах на будущее, она – о следах прошлого, он – о надеждах, она – о семейных воспоминаниях. Они собирались было сменить тему разговора, но вновь дала о себе знать «Фея Драже». Армануш раздосадованно посмотрела, кто звонит. Номер был незнакомый, но не скрытый. Она приняла вызов.

– Эми, ты как?

Армануш была так ошарашена, что даже стала заикаться:

– Ма-ма! Ты… почему у тебя теперь другой номер?

– Да потому, что это мобильник миссис Гриннель, – призналась Роуз. – Мне не пришлось бы прибегать к такого рода уловкам, если бы ты потрудилась отвечать на мои звонки.

Озадаченно моргая, Армануш смотрела, как официант ставит перед ней странного вида тарелку с некой композицией из оттенков красного, бежевого и белого. Положенный размашистыми мазками соус окружал три куска сырого красного тунца сферической формы и яркий яичный желток, а все вместе складывалось в какое-то угрюмое лицо с запавшими глазами. Армануш уже не слушала мать, хотя и держала телефон у уха. Наморщив губы, она пыталась сообразить, как же приступить к поеданию человеческого лица.

– Эми, почему ты не отвечаешь? Разве я не твоя мать? Почему я так бесправна? Почему мне нельзя претендовать даже на половину того, что позволяется этим Чахмахчянам?

– Мама, ну пожалуйста! – вот и все, что могла сказать Армануш.

Как ответишь на подобный вопрос? Разве что попросишь не говорить такого. Она сгорбилась и словно стала вдвое тяжелее. Ну почему же ей так сложно общаться с матерью?

Армануш поспешно извинилась, пообещала перезвонить, как только вернется домой, и повесила трубку. Украдкой покосилась на Мэтта, не напрягся ли он от их разговора, убедилась, что беспокоиться не о чем: он не мог оторвать глаз от тарелки. Она была не круглой, но прямоугольной, а словно по линейке прочерченная полоса горчично-сливочного соуса отделяла друг от друга две зоны. Мэтт под впечатлением тяжело сглотнул, словно ему было страшно испортить этот идеальный прямоугольник.