В полдень, на Белых прудах

— Я? По бабам? Бог с тобой, Анисья! Да у меня окромя тебя во всей жизни никого не было.

— Не было? А Гербария?

— Ну даешь, Анисья!

— Хорошо, — Анисья Петровна выдохнула. — Сейчас я тебе другое имя назову.

— Назови, назови.

— И назову! Зойка-Болтанка тебе о чем-нибудь говорит?

— Зойка-Болтанка? Да то же тумба тумбой была, три мужика одновременно обнять не могли. Тоже мне, нашла бабу!

— А тебе все худых подавай, как я, да?

Дед Матвей усмехнулся:

— Мне теперь хоть какую ищи — все равно эффекта мало.

— Э-эх, — Анисья Петровна осуждающе посмотрела на мужа, — срамник ты несчастный!

— Не я — ты меня к тому подвела.

— Ладно, молчи уж. — Анисья Петровна выдержала паузу. — Да, так вот мой Матюша уехал, а я тут одна с ребятней осталась, а у нас их было уже трое. Я работала свинаркой, туда восемь километров, на свинарник, и обратно восемь. Успеваю только бегать. А время, сами понимаете, трудное, послевоенное, каждая кроха на учете. Прихожу, а дитенки мои исть просят, ручонками тянутся ко мне. Что дать? Хоть себя им запихивай в рот. А завфермой был Дымов, боров здоровущий, глаза у него заплывшие; такое впечатление, только и знает, что спит да спит, есть такой сорт людей. Видит, у меня трудное положение и мужика нет рядом, уехал на заработки, этакой лисой ко мне: хочешь, подсоблю, денег дам, чего хочешь, говори? Я ему: ничего от тебя не надо, одно прошу — не приставай, и так противно жить. А он все равно лип.

— Кхе-кхе. А ты мне этого раньше не рассказывала, — перебил жену дед Матвей.

— Я тебе, милый, много кой-чего не рассказывала, жалела. Я бы коль все рассказала, у тебя давно волосы выпали, а так с чубом еще, хоть, правда, и жиденьким.

— Ну-ну.

— А коль так, слушай дальше. Завфермой Дымову я и говорю: неси пуд муки, пуд пшеницы, ну и еще разного по мелочи, тогда и сговор будет. И время и место встречи назначила.

Дед Матвей все больше и больше тянул шею — по всей видимости, ему рассказ жены был не по душе.

Тетке же Ульяне Дымов тотчас напомнил Прокина и случай с крышей Варвары Пестовой.

— Ну и вот приходит Дымов, наодеколонился, начепурился. Куда продукты доставлять, спрашивает. Домой мне, говорю. Хорошо, сейчас будет сделано, отвечает. И ушел. Я к себе иду. Но перед тем захожу к новому участковому Кондрату-Бумажке. Он тогда Матюшу моего подменил. Матюша уехал, а он, значит, стал. Этакий законник был, по всякому пустяку справку просил, за то и прозвали Кондратом-Бумажкой. Прибегаю к Кондрату, объясняю: так, мол, и так, выручай, дети пухнут с голоду, есть хотят, а нечего, а вот у Дымова продуктов хоть отбавляй, он мне их по расписке хочет передать, желание у него такое. Нужен, в общем, государственный человек, то есть официальное лицо. Веду, значит, домой Кондрата. Приходим, а Дымов там уже, от него одеколоном несет, весь двор наш в одеколоне. Кондрат приближается к Дымову и спрашивает: продукты его? Тот отвечает: да. Кому предназначены, допытывается Кондрат. А вид-то, вид-то у него! Будто из Москвы следователь по особо важным делам. Дымов молчит, не знает, что говорить. Иногда глянет на меня. Я — никакого вида, дескать, сама ничего не пойму — шла, навстречу участковый, со мной и пришагал сюда. Кондрат повышает голос: кому предназначены продукты? Дымов тогда и выдай с испугу: вот ей, и в меня тычет пальцем, детворе ее подарок. А, подарок, говорит Кондрат, тогда иное дело. Подарок передайте Добриковой, принимает решение участковый, а вы, обращается к Дымову, со мной в сельсовет пойдемте, там оформим документ, чтоб потом никаких последствий. Они и пошли. А я, обрадованная, что все вышло по-моему, побежала кормить детей.