«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

Швейцара зовут дядя Сережа. У него длинная крашеная черная борода, белозубый щучий оскал, узенький лобик с тремя продольными складками и маленькие глаза-щелочки в ореоле лучистых морщинок. Он обычно в веселом расположении духа: кричит «Оп, ля-ля!», ловко подбрасывает номерок, помогает надеть пальто и неуловимым скользящим движением прячет в обшитый золотым галуном карман чаевые.

Посудомойки говорят, что он импотент.

– Зазовет к себе в Подлипки – у него там домишко свой важный, с матерью, старой ведьмой, живет, – в гости, чайку попить, поднесет, конечно, но не шибко, а затем давай по титькам шарить. Да и весь толк с него в этом.

Голосок у дяди Сережи тонкий, с колокольным, почти «малиновым» отливом. Когда колокольчик долго был в употреблении, то он, как говорят любители, вызванивается. В его звуке исчезают неровности, режущие ухо, и тогда-то звон этот зовут малиновым.

Меню в «Русском чае» – пельмени, баранина в горшочках, яичница с ветчиной, пирожные, конфеты, чай, портвейн, коньяк и «сухач».

Публика самая разная: днем обыкновенные «обедающие», ближе к вечеру – все больше гении собираются и, как непременное, но не бросающееся в глаза добавление к их голосистой компании, наблюдатели с Лубянки. Забредают порой «на огонек» и колоритные фигуры особого сорта.

Вот маленький благородного вида старичок с огромным шарфом, чертовски ловко, «не по-нашему» обмотанным вокруг шеи. Подслеповато щурясь и с голодной жадностью принюхиваясь к соблазнительным запахам горячей пищи, он осматривается, выбирая подходящий столик. Затем, церемонно испросив разрешение, усаживается за него с важным видом человека, знающего себе цену.

Выдержав паузу, кашлянув, начинает:

– Это кафе очень и очень напоминает мне, по атмосфере своей, конечно, кафе «А ля Ротонд» в Париже, где я так часто бывал с моими друзьями Пабло Пикассо и Ильей Эренбургом… И потом – когда я с Карузо по Европе колесил – попадалось нам, и не раз, нечто похожее. Но вот атмосфера – этот аромат душевной близости и уюта – атмосферу ту, ротондовскую, нигде больше не доводилось мне ощущать.

Да, друзья мои, бег времени это вам не бег трусцой! Я наблюдал тут на днях: бежит себе молодой человек по бульвару, а народ, глядя на него, веселится. «Отдохни, приятель, – кричат, – хлебни-ка лучше пивка!» А он бежит себе и внимания ни на кого не обращает. Словно спешит догнать время, что упустил, догнать и перегнать. Я вот свое время упустил, оттого и топчусь теперь на одном месте. Назад не побежишь и вперед тоже не дернешься.

А знаете, какая коллекция картин у меня была?! Все подарки, с автографами от друзей да приятелей – Шагал, Альтман, Тышлер…

Вы, извиняюсь, таких имен, наверное, и не слышали, а жаль! Они того стоят. Я, когда из Европы в Советскую Россию вернулся, с самим Михоэлсом вместе работал. Ему, в Еврейский театр, я и картины свои отдал, не насовсем, конечно, а так просто, для людей. Что-то вроде маленького музея при театре соорудил, чтобы смотрели люди и радовались. А когда закрыли театр, то и картины мои пропали. Не станешь же у «них» просить: «Отдайте!» Так все и пропало, утонуло в реке времен.