Возвратный тоталитаризм. Том 2 [litres]

Причины трудностей интерпретации получаемых данных о социальном положении респондентов обусловлены прежде всего размытостью и нечеткостью контуров социальных групп в России, неясностью социальной морфологии советского и постсоветского общества, проблематичностью для самих респондентов вопросов об отнесении их к тому или иному социальном слою или социальному классу. Абсолютное большинство респондентов характеризуют свое социальное положение на некой воображаемой социальной лестнице статусов как «среднее». Если взять только сравнительно недавние опросы (декабрь 2015 – февраль и март 2016 года, N = 1600), то мы увидим, что 75–85 % опрошенных считают себя принадлежащими к «среднему классу» (разным «стратам» «среднего класса») или утверждают, что они занимают в обществе «среднее положение», что с точки зрения социальной стратификации является абсурдом. (Но это не бессмысленно с точки зрения ценностной и символической идентификации респондентов и опять-таки требует своего объяснения. Но об этом ниже.) Даже откинув «верхний средний класс», мы все равно получаем упорное определение почти половиной населения себя как «средних», к которым тяготеет или примыкает нижний слой «среднего класса» (31–33 %).

Подобное описание давно стало тривиальным и многократно подтверждаемым фактом для социологов. Поэтому сомнения вызывают не качество исследований, а сама подобная постановка исследовательской задачи. Она исходит из латентной посылки об универсальной адекватности транзитологической парадигмы, то есть из того, что Россия – «развивающаяся страна», в которой своя особая демократия и свой особый рынок, что в России наблюдаются все те же процессы, что и в других странах переходного типа, но, может быть, трансформационные изменения происходят не так быстро и не столь успешно, как у других[67]. Именно это обстоятельство – методологическая генерализация исходных оснований для анализа и вызывает возражения, поскольку сама подобная логика не принимает во внимание институциональный контекст посттоталитарного социума и возможности его воспроизводства. Поэтому, прежде чем выдвинуть аргументы несогласия с такой общепринятой интерпретацией, очень кратко представлю результаты исследований «Левада-Центра», с тем, чтобы можно было яснее очертить поле расхождений. Я взял данные опроса (докризисного) 2012 года и кризисного – 2016 года.

Подчеркну, что принципиальной разницы в доходах (то есть такой, чтобы она производила смену паттернов образа жизни) у респондентов с разными социально-демографическими характеристиками нет (табл. 164.2). У респондентов с высшим образованием, в сравнении с респондентами с неполным средним образованием, душевой доход выше лишь в 1,5 раза. Заметно выделяется в этом плане лишь Москва.