Каждый последний вздох [litres]

Удар лишил меня равновесия, и, когда Илья толкнул меня, я отлетела к самому бортику крыши.

– Лейла! – крикнул Рот, голос его был наполнен страхом.

Когда я начала валиться в никуда, включился инстинкт самосохранения, взявший на себя функцию круиз-контроля. Боль в левом крыле не давала дышать, но я сумела ее перебороть и, скрежеща зубами, устояла над пропастью. Боль от любого движения была такой острой, словно к крылу подносили зажженную спичку, но я все-таки сделала несколько шагов вверх по крыше.

Он сломал мне крыло!

Пораженный Илья истошно заорал и полез в карман рваного плаща, доставая кинжал. Даже не приближаясь, я уже знала, что он был из железа – смертельно опасного для всякого, в ком есть хоть капля демонической крови.

Илья присел на корточки, а потом взмыл в воздух в прыжке, и языки пламени, что бушевали во мне, слились в адское пекло. Я помчалась по крыше, когда Страж размахнулся и метнул кинжал в мою сторону. Рухнув на бетонную поверхность, я услышала, как кинжал со свистом пронесся у меня над головой. Я схватила Илью за ноги, впиваясь в них когтями, и изо всех сил дернула вниз.

Илья не ожидал нападения и растерялся, в то время как я продолжила атаковать, но на этот раз промахнулась. Крутанувшись, я снова выбросила вперед когтистую руку. На этот раз я была умнее. Мои когти ударились ему в грудь, вонзаясь глубоко, разрывая толстую кожу. Кровь брызнула из раны, а потом заструилась сильнее и сильнее. Ошарашенный происходящим, Страж отшатнулся назад, к краю крыши, прижимая руки к груди. Этот удар не был смертельным, но, пока он в изумлении смотрел на меня, я увидела отличную возможность для следующего выпада. Его горло маячило передо мной, такое уязвимое и беззащитное. Стоило мне вцепиться в него, и он бы уже не оправился.

Я шагнула к нему, и мои крылья дернулись, когда я снова занесла руку. Мышцы напряглись от нетерпения. Я хотела вырубить его, покончить с ним раз и навсегда. Илья – мой отец, и он пытался меня убить – одному Богу известно, сколько раз. Расправа над ним представлялась мне оправданной, справедливой, потому что, если его не остановить сейчас, он не оставит меня в покое.

Мои глаза встретились с его голубыми глазами, и вся моя ярость, вся моя боль закружились в смерче сумбурных и гадких мыслей, вместив в себя воспоминания о долгих годах страданий, когда я чувствовала себя изгоем, неприкаянным и нелюбимым ребенком. А еще потрясение от осознания того, что родная плоть и кровь хочет моей смерти. Это стало таким же страшным ударом, как обрушилось на меня известие о том, кто мои родители. И мне…

Мне стало грустно.

Я могла бы уважать его. Могла бы стать для него хорошей дочерью. С каждым годом узнавать его все лучше. Я могла бы его любить.

Но он сделал свой выбор – предпочел ничего этого не иметь.

Он даже не стоил чувства вины длиною в жизнь, что я несла бы на своих плечах.

Опустив руку, я отступила от него и почувствовала, как сотряслась крыша под тяжестью еще одного поверженного Стража. Я приготовилась что-то сказать, когда вдруг темное пятно – тень – вынырнуло из-за выступа и пронеслось по крыше.