Тайный дневник Михаила Булгакова

Херувим понял, что на мякине любимую не проведешь, и признался, что нашел на улице пальто, в подкладке которого скрывался целый клад из драгоценностей. Теперь он богат и может вместе с Манюшкой ехать в Шанхай.

– Вон оно что, – глаза у Манюшки как-то странно блеснули. – То-то сегодня утром был шум из-за какого-то пальто. Граф так убивался, так убивался. А на Зое Денисовне до сих пор лица нет…

И она сияющими глазами поглядела на Херувима. Тот почувствовал, что за один такой взгляд готов жизнь свою отдать. Но жизнь отдавать не потребовалось. Манюшка была сегодня податлива, как никогда, и Херувим сорвал с ее уст несколько незаконных поцелуев. Вообще-то ему целоваться не нравилось, китаец этого не понимал – мокро, противно. Но знал, что у русских девушек так принято: целует – значит любит. А ходе очень хотелось Манюшкиной любви, ради этого он был готов терпеть даже ее поцелуи.

Впрочем, Манюшка миловалась с ним ровно столько, сколько, по ее мнению, стоило колечко – без всяких авансов и кредитов. После этого выставила обнадеженного ходю на лестницу, пообещав поехать с ним не только в Шанхай, но и прямо к черту на рога – если брильянтов будет много.

Спустя пять минут в дверь постучали. Манюшка пошла было открывать, но перед самой дверью что-то вспомнила, охнула, быстро свинтила подаренное колечко с пальца и спрятала за корсаж. И только после этого распахнула дверь. На пороге стояли кузен Зои Денисовны и бородатый толстяк, который раньше играл здесь на рояле.

– Ага, – монокль Аметистова при виде Манюшки засиял чистым золотом, – на ловца и зверь бежит. Мы с тобой, старый бомбист, ищем наше счастье в китайских притонах, а оно встречает нас в прихожей!

– Это хорошо, что встречает, – кивнул толстяк, – пролетариат свое счастье упускать не привык.

– О чем это вы такое говорите, не понимаю, – сказала Манюшка, принужденно улыбаясь – ей казалось, что кольцо вот-вот прожжет ей лиф.

– Сейчас поймешь, – пообещал Буренин. – Где твой косоглазый хахаль?

– Фу, фу, мон ами[31], что за тон, – поморщился Аметистов. – К чему эта рабоче-крестьянская прямота, здесь вам не Совнарком. С барышней надо обращаться изящно. Итак, ма бель[32], я повторяю вопрос моего друга: где наш прекрасный принц из Поднебесной, проще говоря, где Херувим?

– Откуда мне знать, – безразлично пожала плечами горничная, – дома, наверное. Он тут уже дня два как не появлялся.

– Точно не появлялся? – испытующе глядя на нее, поинтересовался зловредный кузен.

– Как Бог свят, – не моргнув, отвечала Манюшка, – истинный Христос и Дева Мария.

Тут можно, конечно, сказать, что Аметистов и на самом деле очень легковерен, если не может вывести на чистую воду простую горничную. В защиту его заметим, что женщины, когда лукавят, делают такое правдивое выражение лица, что им самим кажется, что они говорят правду. И если даже самим женщинам не разобраться в этой смеси искренности и притворства, что говорить о мужчинах? Нет, не мог Аметистов вывести Манюшку на чистую воду, никак не мог. В конце концов, что бы там про него ни думали, все же он был джентльмен, буквально только что приехавший из Парижа. Поэтому он почти поверил Манюшке. Так и сказал: я вам почти верю.