Адмирал Лазарев

Предмет, вызвавший наибольшие разногласия и неприятие, и даже серьезное осуждение Лазарева, — это вопрос о дисциплине и его отношениях с командой и офицерами.

Вот, в частности, как пишет об этом мичман Завалишин: «Относительно команды Лазарева обвинили в излишней суровости, чтобы не сказать жестокости наказаний. Отрицать этой суровости, конечно, никак нельзя; но мы слишком хорошо знали Лазарева, знали его понятия и суждения, чтобы отнести эту суровость дисциплины и наказаний к бессердечию: все это объяснялось господствовавшими вообще в то время у нас понятиями и, главным образом, заимствованной у англичан системой, оказавшейся совершенно ложной и ненужной в приложении к русским матросам. Мы не будем говорить о господствовавших в то время понятиях в России: они довольно известны, и о них и писано не мало; но считаем необходимым пояснить причины заимствования Лазаревым английской системы и ошибки его в приложении оной на нашем флоте»{224}.

Во многих описаниях биографии Лазарева, составленных как его современниками, так и опубликованных в прошлом и нынешнем столетиях, непременно указывается, что проведенные им в юности годы стажировки в Англии привили ему приверженность к жесткой дисциплине. Это действительно так, но здесь необходимо пояснение.

Известная всему миру суровая до жестокости дисциплина на английском флоте в те годы была вызвана отнюдь не тем, что все британские капитаны поголовно являлись извергами или садистами уже от рождения или становились ими в процессе обучения профессии. В то время когда Лазарев находился в Англии и получал воспитание, присущее, по британским понятиям, будущему морскому офицеру, комплектование корабельных команд там происходило путем набора добровольцев (волонтеров). В реальности этот «набор» чаще всего представлял собой насильственный захват в портовых городах мужчин, которые проводили время в питейных и увеселительных заведениях, вооруженными отрядами, направляемыми по ночам на шлюпках с кораблей на берег. Очевидно, что среди схваченных таким образом «волонтеров» оказывалось много людей, которые самыми разными способами выражали свое возмущение и протест в отношении подобных явно незаконных действий. Иногда реакция на насилие была столь сильной, что выливалась в открытый бунт и охватывала целые флоты. Для наведения порядка и удержания этой разношерстной разгневанной массы в повиновении как раз и применялись жестокие методы.

Для применения английской, крайне беспощадной системы отношений к матросам на русском флоте не было никаких объективных предпосылок.

На этот счет очень верно пишет Завалишин, указывая на главные отличия морской службы на британских кораблях по сравнению с русскими, где все обстояло по-другому. В его словах звучит не только неприятие жестокосердия, но и подлинные переживания человека, глубоко уважающего Лазарева и преданного ему в службе: «Но ведь в русском флоте не существовало подобных условий, и наши корабельные команды нисколько не походили на английские; и притом наши матросы тяготились скорее жизнью на берегу, где им было гораздо хуже, особенно в то время, чем на корабле, где и помещение, и одежда, и продовольствие были не в пример лучше; вследствие чего они всегда очень охотно шли в походы даже во внутренних своих морях, а не только в заграничные, во время которых являлась всегда возможность даже скопить себе небольшой капитал. Итак, приложение английской системы слишком частых и суровых наказаний к русским матросам, не мечтавшим ни о побегах, ни о неповиновении, а служившим охотно в походах, очевидно не имело разумного основания вообще, а тем более в походах вокруг света, дававших в то время преимущества нижним чинам, что всякий участник в нем мог даже по справедливости быть скорее предметом зависти для неучаствующих»{225}.

По мнению Завалишина: «<…> Ошибочность приложения английской системы усиливалась еще тем, что наиболее частым наказаниям люди подвергались не за преступления собственно, и даже не за проступки (например, пьянство), которых почти и не было на фрегате, а за ошибки и непроворство при маневрах или во время ученья. Порицатели Лазарева замечали еще при этом, что самые требования его относились не столько к сущности дела, сколько к тому, чтобы добиться театрального, так сказать, щегольства, годного в тихую погоду и на рейде, но не приложимого в тех случаях, которые представляют наибольшую важность»{226}.

При обучении команды за Михаилом Петровичем всегда стоял штурманский ученик с песочными часами, и для каждого маневра назначался определенный срок. Если задание не выполнялось в положенный срок, всех наказывали, иногда по несколько раз, до тех пор, пока не добивались выполнения установленного капитаном норматива. При этом практиковались телесные наказания. Среди морских офицеров были и защитники такого подхода к обучению, полагавшие, что 10–15 линьков[49] — это не страшно, однако большинство, в том числе друзья Лазарева Авинов, Василий Игнатович Иванов и другие, решительно осуждали подобные методы.

Между тем самым вредным последствием было то, что «система эта пустила потом глубокие корни и, как обыкновенно бывает, некоторые ученики и подражатели Лазарева пошли далее. Всем, служившим в 40-х годах в Черноморском флоте, памятны действия Корнилова во время командования его кораблем, а между тем Корнилов, которого мы хорошо знали в свое время, конечно не был жестокосердым ни по природе, ни по воспитанию»{227}.