И восстанет мгла. Восьмидесятые

Внезапно до ушей Алеши донесся странный звук с улицы откуда-то перед домом — высокий женский голос: то ли крик негодования на чужих псов, нагло забежавших в палисадник, то ли испуганный визг, вопль животного страха.

Он не успел ничего понять, как во двор впорхнула до смерти перепуганная, с выпученными глазами, тетя Тоня, жена Козляева, и с разбегу бросилась на широкую грудь Панарова.

— Тольк, спасай! Он за мной с ножом гонится! — выдохнула она, схватив его за фуфайку. — Как свинью зарезать хочет! Дочь мою пожалей!

— Вы что оба, охренели? — брезгливо отцепил от себя скрюченные пальцы Анатолий и отступил на шаг. — Куда я полезу в ваши дела?

Хлопнула дверь сеней снаружи, и Тонька, по-мышиному пискнув, скрылась в сарае и задала стрекача на огород.

Во двор вошел вусмерть пьяный, раскрасневшийся, в расстегнутом ватнике, Козляев.

— Где эта сука, Толян? — спокойно, даже как-то буднично, поинтересовался он у Панарова, загородившего ему путь. — Она к вам забежала.

— Ты че, придурок, с ножом по порядку носишься? — кивнув на финку, что держал в руке Козляев, не менее буднично вопросил Алешин папа.

— Я ей башку отрежу! — уже злее, видно, оскорбившись на «придурка», пообещал Семен, повысив голос. — Где она?

— Вот дома бы и резал, — благоразумно посоветовал Анатолий. — Че упустил-то?.. Теперь уж поздно. Нож убери и спать иди.

— Тольк, ты не лезь, ты не знаешь, — придвигаясь ближе и не опуская ножа, предупредил Козляев. — Ее в лесу с этим сукой, с татарином, видели, я все знаю. Приедет со своих северов — я его завалю! А сейчас эту паскуду.

— Здесь ты никого не завалишь, — в упор глядя на Семена, ровно возразил Панаров. — В себя приди. Видишь, пацан вон стоит. Домой иди. Вернется — делайте у себя, что хотите. Мне на вас обоих насрать.

— Ты ее защищаешь, что ль? — изумленно поднял брови Козляев, будто лишь сейчас осознав новую, неожиданную мысль. — Может, как мудак Фролин, тоже ее по углам обжимаешь? Я ведь все знаю… С дороги уйди, а то Надька щас вдовой станет!

Козляев, прижав финку рукояткой к правому боку у пояса, хищно осклабился, наклонился вперед, весь как-то ссутулился, словно идя на кабанчика, и двинулся на Анатолия.

Алеша совершенно не понимал, что происходит и что ему делать, стоял как вкопанный и собирался зареветь.

Панаров расставил пошире ноги, как дровосек Ходлера, легко подбросил в руке и поудобнее перехватил топорище.

— Щас тебя колуном промеж рогов охерачу, козья морда! — возвестил он о своих планах Козляеву.

В этот момент во дворе раздался испуганный рев Алеши.

То ли перспектива получить топором в лоб, то ли слезы ребенка подействовали на ревнивца. Он заткнул нож за пояс, и исступленный блеск в его глазах поутух.

— Ну смотри, Тольк, я ведь тебе не прощу, — пригрозил Семен, тряся указательным пальцем с грязным ногтем. — Ты не думай, что я по пьяни. Пожалеешь, вот увидишь… Потом не обессудь.