Ворожба. Белая горячка. В очарованном лесу. Пёс [компиляция]

— Знаю! — сказала она оскорбительным тоном. — Я найду кого-нибудь посмелее! И немедленно!

Она откинула одеяло и спустила ноги на пол. Но стоило ей встать, как она вскрикнула от боли и повалилась обратно на постель.

— Дурочка! — сказал я. — Ты не можешь полежать спокойно, а? Ну-ка покажи, что там у тебя с щиколоткой?

Ей было слишком больно, чтобы сопротивляться. Я снял повязку. На своем веку я повидал немало укусов, но этот был особенно скверный. Щиколотка распухла, налилась кровью, почернела. Клыки гепарда прорвали кожу и глубоко вошли в мышцу. Если бы Том так укусил меня, я бы не секунды не колебался, что его нужно усыпить. Теперь мне была понятнее реакция Мириам. Но я никогда бы не стал провоцировать гнев Тома. Мириам сейчас была мне так неприятна, что я почти одобрял Ньетэ. Я снова наложил повязку, сделав ее посвободнее, Мург забинтовал ногу слишком туго. Вот я и увидел то, что хотел. Я убедился, что Мириам ходить не может.

— Гепардов я знаю лучше тебя, — продолжала Мириам. — Больше Ньетэ не будет слушаться. При первой возможности она снова укусит. Я никогда не буду с ней в безопасности.

Последний аргумент поколебал мою уверенность.

— Попробуй относиться к ней как к животному, а не как к человеку, и все будет в порядке!

— Дикое животное — всегда личность, — прошептала Мириам. — Я уронила себя в ее глазах.

Слова Мириам прозвучали для меня откровением — так прямо она никогда еще не говорила. Все мои подозрения вмиг превратились в уверенность. Ньетэ ее укусила — она убирает Ньетэ! Элиана оскорбляет ее самим фактом своего существования, тем, что стоит между нами, — значит, она должна исчезнуть! А я должен быть ее покорным орудием. А если выйду из повиновения, то меня ждет судьба несчастного Хеллера. Почему бы нет?

Мириам внимательно смотрела на меня. В ее власти было проникнуть в меня, будто тень, так почему бы ей не проникнуть в мой мозг, в мои мысли и понять, что она стала для меня чужой? Именно сейчас я понял это. Даже воспоминание о нашей близости не имело больше значения. Я стараюсь как можно точнее передать свои ощущения, это очень важно для дальнейших событий, но, поверьте, это не легко. Если хотите, я начал отходить от Мириам, потому что ее ревность, ее гордыня, бесцеремонность, с которой она обходилась с моей независимостью, делали невозможной искреннюю нежность, но вместе с тем она оставалась желанной женщиной, человеческим существом. Однако с минуты, когда я должен был признать, что она способна пускать в ход какие-то таинственные и отвратительные силы, она перестала быть для меня даже человеческим существом. Она сделалась другой. Между нами вдруг не стало ничего общего. Как нет общего между человеком и, например, змеей. И если бы речь не шла о жизни Элианы, я бы сбежал — что я тогда думал, то и говорю — и никогда больше не заглянул бы туда, словно место это стало проклятым. Я снова говорю непонятно, я это чувствую. Но что поделаешь? Вы должны знать, что я чувствовал, даже если чувства мои покажутся вам необычными, чрезмерными, неестественными. В моем страхе было что-то священное, какой-то священный ужас, какой наверняка переживали, столкнувшись с чем-то из ряда вон выходящим, с каким слушали в древности странников, повествующих о циклопах и чудищах. Конечно, я преувеличиваю! Но тем не менее думаю, что природу своего страха я определил правильно. И Мириам, такая, какой я ее видел, — лежащая на кровати с печатью страдания на лице — наводила на меня страх.