Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Пока еще не померкла привлекательность этой полуазиатской резиденции, которая все же не являлась родиной, но лишь обычным местопребыванием. Если вначале у него оставалось свободное время, чтобы лучше понять сферу своей деятельности, то вскоре у него скопилось множество «интересной» работы. Уже здесь Шлёцера выделяли усердие и энергия, с которыми он отстаивал интересы своих соотечественников за рубежом.

И вот тут прибыл Бисмарк!

Его сильный, преисполненный чувством власти темперамент был непонятен. Но он внушал страх царившей в Берлине некомпетентности. Поэтому его следовало удалить из близлежащего Франкфурта и отправить охладиться в Петербург в тот самый момент, когда война вновь грозила нарушить равновесие в Европе, когда требовалось решение судьбы Пруссии, Германии! К ярости, вызванной политикой, добавились сильные физические страдания. Поэтому взволнованный в глубине своей души, нервный и раздраженный, он воспротивился Шлёцеру, с которым еще не успел толком познакомиться, но в котором уже подозревал встретить любимца прусской принцессы, либерализирующего остроумного теоретика. Он вел с ним себя жестко, даже по-военному, требовал от своего подчиненного безвольной покорности.

Избалованный судьбой и людьми Шлёцер в противоположность любому прусскому бюрократу, отягощенному страхом перед своим начальством, вышел из себя. Уважавший гениальность, поставивший себе кумиром Фридриха Великого, взявший демоническое влияние Наполеона I за основу написанного в молодости рассказа[18], он посчитал себя недооцененным со стороны того, кто был больше обыкновенного человека. Он вступил в борьбу. Последовала череда жестких столкновений. Затем с обеих сторон — холодная как лед учтивость. «Жуткое время». Письма Шлёцера дышали ненавистью. С самой тщательной педантичностью он исполнял все задания, но без удовольствия. Его ежедневной сентенцией было: «Выше голову!» Одинокая властолюбивая натура пруссака противостояла вполне самобытному, такому же непокорному и несговорчивому ганзейцу.

Лишь ему однажды удалось встать в такую открытую и смелую оппозицию подчиненного против «железного канцлера». И он, чей вулканический боевой дух обыкновенно не терпел никакого противостояния, простил и забыл. Он даже стал перетягивать на свою сторону сопротивляющегося. Самым лояльным образом он отозвал обратно сообщенную ранее в Берлин информацию о своем секретаре, и теперь начал каждый раз хвалить его. «Я простил Шлёцеру все прежние неприятности, проистекавшие из его отношения ко мне, благодаря его верности служебному долгу и его трудолюбию»[19]. «Кроме деловых соображений у меня нет никаких оснований выступать в его поддержку, поскольку вначале мы жили в открытой вражде; теперь же его трудолюбие и верность долгу обезоружили меня»[20].