О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

П.К. Не кажется ли вам, что это случайное решение оказалось лучше, чем первоначальное?

К.К. Нет. Оно хуже, но дешевле. Это не было делом принципа, а я всегда с готовностью иду навстречу продюсеру во всем, что поможет удешевить производство, – если это не касается существенных вещей.

П.К. Когда мы разговаривали о фильме “Я был солдатом”, первом из ваших документальных фильмов, который я увидел и считаю потрясающим, – вы сказали, что больше всего вам было интересно, какие сны снятся солдатам. Считаете ли вы сны лейтмотивом вашего творчества? Сон как мечта, сон как окно в неведомое?

К.К. Конечно, меня это всегда интересовало. Не столько сны сами по себе, сколько сны как отражение нашего внутреннего мира. Сон – классическое воплощение внутренней жизни человека; он доступен только тому, кому снится, и его – в числе немногих явлений – нельзя воспроизвести. Даже великой литературе это не удалось, не говоря о кинематографе.

П.К. Даже сюрреалистам?

К.К. Даже сюрреализму оказалось не по силам передать сон. Никому не по силам. Даже литературе, хотя она и менее буквальна, и менее материальна, и дает гораздо большую свободу интерпретаций. То есть сон – одна из тех вещей, которые человек не способен разделить с другим человеком. Часто бывает, что мы рассказываем или нам рассказывают сон из потребности поделиться сокровенным опытом. Но чувства беспомощности, или страха, или счастья, которые мы испытываем во сне, невыразимы. Нет способа их передать. Сны – идеальный образец внутренней жизни человека. А поскольку внутренняя жизнь – в отличие от внешней – единственное, что меня интересует, меня тем самым интересуют и сны, и вы, несомненно, правы, говоря, что сны нашли отражение во многих, многих моих картинах множеством разных способов.

П.К. Однажды в интервью вы сказали, что не любите все разъяснять, а надеетесь, что зрителю будет над чем подумать, когда фильм закончился. Связан ли с этим желанием тот факт, что в последнее время вы снимаете фильмы циклами, и намерены ли вы и дальше продолжать так работать?

К.К. Нет, не связан. Я с давних пор считал, что мы со зрителем можем разговаривать на равных. Мне всегда казалось – я однажды признался в этом вслух, за что меня упрекают по сей день, – что я снимаю фильмы для самого себя. Я имел в виду, что снимаю для таких же людей, как я сам, готовых сесть и поговорить, поразмышлять вслух, чем-то поделиться. Иначе говоря, я считаю, что если делюсь фильмом со зрителем, то и зритель разделит со мной восприятие фильма – что вносит какой-то баланс и справедливость в это дело. Я рассказываю историю и рассчитываю, что зритель не просто будет слушать, но вступит в какие-то отношения с ней. И чтобы помочь ему в этом, я должен оставить ему пространство, предоставить некоторую свободу интерпретации – истории в целом или отдельных ее частей. Я так всегда думал, думаю и сейчас. Съемка циклов никак с этим не связана – там были чисто практические соображения. В какой-то момент я решил, что это интересная затея – и в творческом смысле, и в производственном. А кроме того, тут сказалось свойство моей натуры или характера: мне всегда хочется сделать побольше и поскорее, чтобы потом обрести тишину и покой. Но обрести никогда не выходит, потому что всякий раз оказывается, надо сделать что-то еще. Скажем, снимая “Декалог”, я думал: сниму десять фильмов, а потом – тишина, покой, можно ничего не делать лет пять, шесть, семь. Как видите, не вышло. Это, очевидно, какая-то психологическая потребность: сделать как можно больше.