Старая русская азбука
- Автор: Колеров Модест
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Книгократия
- ISBN: 978-5-6041822-9-1
- Жанр: Культурология
Электронная книга - «Старая русская азбука». Краткое содержание книги:
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
СЛЫШИТ
Во сне душа моей Сонечки вернулась в её больное тело в постели и жалуется мне:
– Я – трагедия.
– Нет! – немедленно отвечаю я изо всех моих душевных сил, – Ты – счастье!
Она молча смотрит и слышит меня.
СМЫСЛ
С детства, следя за чрезмерно длинной линией жизни на ладони, я всё недоумевал: что за два перелома посреди неё? И вот первым стала инвалидность. А вторым стала утрата. Инвалидность не прибавила никакого смысла. Бессмысленная утрата придала смысл всему.
СОветская власть / СССР
СССР
Фальшь, несвобода, бытовая нищета дефицита, где бытовая власть – в руках мурла возле распределения благ. «А Русь всё так же будет жить, / Гулять и плакать под забором…», – часто с сердцем цитировал мой отец этнографически близкого нам Есенина. И о правящем мурле: «Не хочу лежать рядом с ними.», – говорил он. Лежит рядом. Давно уж на кладбище в Карачево.
БОЛЬШОЙ ТЕРРОР И ГОЛОД
Были гораздо меньше ощутимы большинством народа 1930-х, чей почти единственный социальный опыт состоял из крестьянской нищеты, революции и войн, – меньше, чем об этом написали те, кто руководил революцией и террором, обслуживали их, а затем были ими же съедены.
Социальное рабство не сочувствует лагерным бездельникам-придуркам, давшим главные мемуары о рабстве.
ИЗЖИВАНИЕ КОММУНИЗМА
Бывши октябрёнком с 1971 года, хорошо помню, что тогда традиционные, крупные и железные октябрятские значки-звёздочки начали вытесняться их «модными» аналогами – маньеристскими пластмассовыми, прозрачными, тонкими, где идеология была уже превращена в чисто эстетический жест (кажется, железная стоила 5 копеек, а пластиковая – 10–15 копеек). Так маньеризм изживает канон и делает его декоративным. А потом выбрасывает его вон. А поколения спустя – делает его винтажным материалом.
КОРРОЗИЯ
В 1988–1990 гг. у некоторых русских коммунистов был краткий момент «национал-большевизма наоборот» – как обратный путь от советской лояльности к государственному национализму. Он был пройден очень быстро, ибо государственный национализм был властью выброшен вон.
Первый же национал-большевизм 1920-х (до его управления из ГПУ) был жертвой. Приоритетом государства и личным самопожертвованием. Но эта жертва исходила из презумпции того, что власть действует адекватно национальным интересам. То есть была жертвой не государству, а власти, которая не гарантировала и не собиралась гарантировать жертвователю оправданности жертвы и следования государственным интересам.
ТОЧНЫЙ ПРОГНОЗ О КОММУНИЗМЕ
Весьма точное прозрение экс-посла России во Франции Василия Маклакова в письме экс-послу России в США Борису Бахметеву от 2 января 1923 года (в эпохальном издании их переписки, подготовленном Олегом Будницким):
В России есть достаточно богатств, чтобы, уступая их на эксплуатацию иностранцам под условием отчисления в пользу правительства известного количества продуктов в натуре, можно было бы удовлетворить всем потребностям и прихотям правящего меньшинства. Вот та схема, которую коммунисты-циники излагают без всяких обиняков, чёрным по белому. Достаточно этого, чтобы видеть, где именно может треснуть коммунистическая партия… Сохранить господство коммунистической аристократии можно только этой ценой; страна должна вымереть и отступить назад в своей культуре.
Вымирать в буквальном смысле страна стала после коммунизма.
СССР ПОГУБИЛА ЕГО ПРОПАГАНДА
Многолетняя тотальная ТВ и радиодемонстрация старческой слабости власти, супротив которой даже способные вымолвить «мама мыла раму» аферисты были хороши. Первое время.
Вот именно из этих пропагандистов времени старческой слабости и аферизма и вышли главные деятели перестройки и постсоветского либерализма.
СОВЕТСКИЙ СОЦИАЛИЗМ И ПОСЛЕ НЕГО
Во внешне монотонной русской жизни семидесятых годов человеческая душа была асоциальна и питалась почти исключительно любовью и алкоголем. Даже предельно социализованная западная рок-музыка была средством личной, сугубо индивидуалистической свободы. И было странно видеть, как беспомощны и неестественны становились любимые, несущие каждый свой единственный, редкий выдох и запах, когда нечаянно возникал глупый вопрос об общественном кредо. Когда ожесточённо алкающие любви и свободы люди должны были досказывать свои художественные предпочтения до «миросозерцания». Во внешней жизни своей они послушно-беспомощно плыли за стадом, за гуманизированным и не очень людоедским социализмом. Быть левым, но не террористом, быть розовым – значило быть человеком. Впрочем, человеком частным, коего угораздило вляпаться в общественность. И будущие спокойные и циничные историки непременно заметят и простят ту комичную гонку советских интеллектуалов по идейному спектру слева, направо, правее, правее, что случилась в 1987–1993 годы. Инерция коллективности заставляла их соблюдать последовательность даже у шведского стола миросозерцаний.