Белые львы (СИ)

Жизнь слишком непредсказуема. Он, Старший, может оказаться в тюрьме, может погибнуть. Может просто исчезнуть. Все может быть. И что тогда будет с Младшим? С его сероглазым сокровищем? Он опять попадет в чьи-то руки? В липкие ручонки мрази вроде Сидюхина. Или в стальные объятия совершенно не понимающего его Хейдена.

И поэтому Младший должен научиться именно тому, от чего бежит, чего страшится. Он должен научиться принимать решения. Только тогда он сумеет выжить. Только тогда. Иначе он обречен. Пусть ему сейчас будет трудно. Пусть ему будет больно. Но он должен уметь видеть предательство и жестокость. Трусость и обман. Впрочем, это он как раз умеет. Но он еще должен научиться выживать. Избавиться от чувства собственной беспомощности. Он уже познал сладкий вкус власти и оценил его. И, что очень хорошо, этот вкус не опьянил его, хоть и понравился. Это важно. Это первый шаг. Старший смотрел на саба, глаза которого уже закрывались, смотрел как опускаются длинные пушистые ресницы, и его сокровище – теплое, упоительно нежное полное скрытых сил, погружается в сон. Старший очень хотел, чтобы этот сон был счастливым и прекрасным. Его саб слишком измучился. Он заслужил этот сон. Саша действительно погружался в сон. В этом сне было звездное небо и возникающие под ним огненные строки:

Еще промчатся миллиарды лет,

Вселенная успеет умереть,

И вновь взорваться брызгами комет,

И в собственном огне опять сгореть,

Уже не будет никакой Земли,

Иная твердь, прекрасная как сон,

Помчится сквозь бескрайние миры

По ленте нескончаемых времен.

И нас не будет. Вместо нас придет

Иное что-то, вспыхнув бездной звёзд,

Чтобы затем исчезнуть в свой черед –

Закон вселенных холоден и прост.

Но мы однажды встретимся с тобой,–

Что нам миры с пустою их игрой!

*** Стокгольм, декабрь 2007 года Йен встречал Рождество в Стокгольме. Выросший в Южной Африке, где в январе стояла жара, он любил встречать Рождество в местах, где оно было «настоящим»: с холодом и снегом. И потому в конце декабря старался забраться куда-нибудь на север. Безразлично куда. Рождество считается семейным праздником. Но у Йена не было семьи. С родителями он давно уже не общался, разве что обменивался поздравительными открытками… Родители все еще жили в Южной Африке. Они так и не смогли принять, что их сын – гей. И все успехи их сына на деловом поприще, его вхождение в мировую бизнес-элиту для них не имели значения. Йен уже несколько лет не бывал в родном Йоханнесбурге, да и не стремился туда. Наоборот, он стремился в те места, которые как можно меньше напоминали ему о родине. Кем он себя считал по-национальности? Трудно сказать. Его семья была смесью африканеров и англичан. Но Йен не считал себя ни тем, ни другим. Скорее, американцем, хотя достаточно условно. Просто сейчас у него было гражданство США, вот и все. Скорее он считал себя космополитом, не привязанным ни к какой стране. Сейчас ему было удобнее жить в США, вести там бизнес, но он не исключал, что однажды переберется в Европу. В США его многое не устраивало. Он был одержим идеей свободы, но видел, что в США многие свободы оборачиваются лицемерием, несправедливостью, насилием. Возможно, такова была цена свободы. А возможно и нет. Словом, Йен охотно колесил по миру, не привязываясь к какому-то одному месту. Но все же мечтал о своем доме. Конечно, у него был дом в Сан-Франциско. А еще квартиры в Нью-Йорке, Лондоне, во Франкфурте… Но все это было не то. Свой дом в его представлении был чем-то иным. В собственном доме он должен жить с кем-то близким. Родным. Любимым. И Йен знал, с кем именно. У него разрывалось сердце при мысли о том, что этот человек не хочет жить вместе с ним, несмотря на то что любит его и не скрывает этого! И пока этого человека не будет рядом, Йен останется странником, колесящим по миру, полному пьянящего и холодного воздуха свободы… Свободы. Его прекрасной богини и лютого врага его единственной любви. И сейчас Йен смотрел из окна стокгольмской ратуши, где проходил рождественский прием, на снег,кружащийся над старинными улицами, на редких прохожих, спешащих с рождественскими покупками в свои дома, где их ждали близкие. Он чувствовал себя смертельно одиноким. У него не было дома. И никто его не ждал. Но он все же готовил рождественский подарок для того, кто однажды (Йен отчаянно верил в это!) будет с ним. Йен знал, что в России католическое Рождество почти не празднуют, главным праздником там является Новый год. И его новогодним подарком сероглазому парню, о котором он думал постоянно, будет исполнение обещания: вывезти его бывшего сутенера на лечение в Германию. Спасение от мести Силецкого. Да, странный подарок. Йен и сам не слишком понимал его смысл. Этот Сидюхин был мерзким, низким типом, без стыда и совести. Грязное, вредное насекомое. Но Саша почему-то хотел ему помочь. Саша, которого тот цинично продавал и в конце концов предал. Саша… Йен не понимал этого. Но он знал, что выполнит обещание. Сидюхина отправят в Германию. И даже выделят ему охрану, чтобы до него не добрались Силецкие, которые доказали в Париже, что их руки гораздо длиннее, чем можно было подумать. Эвакуацией Сидюхина должен был заняться лично Эрик Киллерс и его люди. Никто лучше них не справился бы с этой задачей. Уже сегодня вечером Эрик должен был позвонить, чтобы сообщить, что операция прошла успешно и Сидюхин помещен в госпиталь во Франкфурте. Поэтому Йен очень удивился, когда его мобильный, поставленный на бесшумный режим, завибрировал во время приема в стокгольмской ратуше, и на экране высветилось имя Эрика. Странно, Эрик должен был позвонить самое раннее через четыре часа, а может быть, и через пять. Йен нажал на кнопку ответа. – Йен, у нас проблемы, – послышался в трубке голос Эрика. – Сидюхин исчез.