Фистула

Другие авторы принимаются писать какую-то неловкую фантастику или погружаются в дебри литературной игры, за которой живой действительности не видно вообще. В их текстах, изуродованных царапинами цитат и формальными экспериментами, нет даже адекватного отражения собственного опыта, не то что трансгрессии к другим точкам зрения. Увлёкшись жонглированием аллюзиями и созданием искусства ради искусства, такие авторы забывают о читателе, да и вообще о том, что существует современный человек, который ежедневно сталкивается среальными проблемами: социальной несправедливостью, дискриминацией, травлей, домашним насилием, надвигающейся экологической катастрофой.

Обе группы писателей (а это, за редким исключением, весь наш литературный истеблишмент) полностью пренебрегают ресурсами современного языка. Они пишут так, как будто хотят, чтобы их немедленно поставили на полку с классиками из школьной программы, – так, как никто из их читателей не говорит и не мыслит. Более того – авторы сами не говорят и не мыслят на этом безжизненном, лубочном языке, однако же пользуются им, когда дело доходит до текста. А ведь современный язык не только стремительно меняется, но и через эти изменения отражает радикальные преобразования в сегодняшней действительности. К счастью, хотя бы наша актуальная поэзия научилась использовать этот язык, чтобы выразить опыт современного человека, и проза, безусловно, должна пойти за ней следом, стать остросоциальной, провокативной, бескомпромиссной.

Стыдно признавать, нояи сам – часть описанной выше проблемы. Долгое время я считал, что ощущение себя внутри многовековой литературной традиции – определяющий элемент моего письма. По сути, в качестве читателей я представлял только человека в зеркале и своих любимых писателей, которые все давно уже умерли, поскольку авторов-современников я почти не читал и не стремился понять. Мне всю жизнь казалось, что беседовать с писателями других веков – то же, что путешествовать. И это была именно сознательная позиция – делать текст, который теоретически мог бы прочитать, понять и оценить твой предшественник. То есть тот, у кого ты сам когда-то учился письму. Поэтому я не только не пытался актуализировать свой язык, но и вовсе стремился стереть любые черты современности из своих произведений. Это не значит, что я при этом пытался избежать затрагивания каких-то важных тем. Я был искренне убеждён, что через предельно обобщённые картины, созданные моим воображением, смогу выразить универсальные ситуации человеческого страдания, в том числе и те, что занимают нас сегодня. Но я не понимал тогда, что власть литературной традиции и классической интеллектуалистской культуры носит тоталитарный характер, подчиняет мой язык и содержание моих текстов служению пустой призрачной фигуре, некоторому литературному богу, который не имеет никакого отношения к реальному миру и вообще, будем честны, уже давно и справедливо объявлен мёртвым. Я видел себя функцией литературы, а не её субъектом. Думаю, что такое отношение к тексту, отношение сродни религиозному, характерно и для многих других авторов, которые, как и я, не могли выбраться из ловушки традиции и начать писать для современного читателя.