Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров [litres]

В свою очередь, Конституция Н. Муравьева предлагала россиянам нечто симпатичное и демократическое, но принципиально новое для них, небывшее в их историческом опыте. Фигура монарха, хотя и сохранялась, приобретала иной, «испорченный» контролем дворянско-купеческого парламента вид. Крестьянству и городским «низам» не было особого резона поддерживать новую власть, она им ничего, кроме малопонятных гражданских свобод, не обещала. Поддержка же заговорщиков средним и мелким дворянством также выглядит проблематичной. Как известно, дворянство конца XVIII – начала XIX в., в массе своей, не стремилось к ограничению самодержавия, наоборот, оно больше опасалось усиления влияния аристократии на монарха, а потому поддерживало единодержавие. Стоит напомнить и о том, что первое сословие имело перед правительством определенные обязательства, поскольку именно власть обеспечивала помещиков даровой рабочей силой и защищала от недовольства крестьян. Слой же передового, истинно просвещенного дворянства был слишком тонок и реальной силой не обладал.

Так что же, «Русская Правда» оказалась бы в России более жизнеспособной, реалистичной, чем Конституция? Не будем торопиться. Рассматривая и сравнивая два проекта, мы в общем-то сравниваем две утопии. Дело не только в том, что инициатива преобразования шла, как обычно, «сверху», игнорируя желания «низов», но и в том, что Россия 1820-х гг. вообще не была готова к столь радикальным переменам. Причем к этому не были готовы все сословия и слои населения империи. Ощущение духа времени, желание прогресса любой ценой, стремление идти в ногу с ведущими странами Европы явно пьянили и слепили первых русских революционеров, заставляя их иногда принимать желаемое за действительное. И дело было, наверное, не только в том, что они были первыми, но и в том, что подобный близорукий энтузиазм является характерной чертой радикального движения вообще.

Однако вернемся к событиям, происходившим в Северном и Южном обществах. Проект Муравьева, в отличие от «Русской Правды», хотя и обсуждался очень широко, не стал программой Северного общества. Это произошло потому, что в обществе назревали коренные изменения, к нему присоединились люди, которых заметная умеренность и осторожность Конституции никак не могли удовлетворить. В 1823 г. Пестель организовал в Петербурге ячейку Южного общества в Кавалергардском полку, чтобы через нее попытаться влиять на настроения и решения северян.

В свою очередь, в 1824 г. на юг отбыл С.П. Трубецкой, имевший тайное задание как-то умерить буквально гипнотическое влияние Пестеля на своих соратников, найти недовольных им и склонить Южное общество к принятию более умеренных планов северян. Эта обоюдная «контрдеятельность» не прибавляла единства движению декабристов, но была совершенно объективным явлением. Идеология, в силу особенностей развития российской интеллигенции, начинала принимать для последней характер священной истины, единственной и безоговорочной. Никто не хотел и не мог уступать своего обдуманного, выстраданного и, как казалось, единственно правильного решения. Представлялось, что планы твоих оппонентов ведут к гибели революционного дела, направлены против истинного прогресса страны, а проверить эти предположения можно было лишь практикой. Слишком короткий срок существования радикального движения в России не дал ему возможности накопить сколько-нибудь значимый опыт борьбы с властью.