Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

Василий Дровянников был большим, зычным басом. Как он попал на обучение в Италию, для меня до сих пор не ясно. По-видимому, при определении, кого посылать учиться, в те годы имело место нечто случайное. Не могли же люди сознательно посылать в Италию посредственность, а Дровянников был именно серой посредственностью. Достаточно сказать, что, вернувшись, он так и не спел в Большом театре ни одной ответственной басовой роли. Трудно поверить в то, что певец, прошедший обучение в Италии, не способен спеть в Большом театре ничего, кроме Спарафучиле, Варяжского гостя и Гремина, а остальные партии Дровянникова были партиями второго положения. Зычный голос Дровянникова, по-видимому, был неприятен для слуха, поэтому руководство не поручало ему самого первого репертуара, хотя в экстренных случаях он всё же иногда пел по замене Нилаканту или Кочубея. Помню его на концертной эстраде, а он давал даже и сольные концерты, имея под рукой личного аккомпаниатора — жену, Чернышёву-Дровянникову, которая, вероятно, помогала ему и в композиции — Дровянников часто объявлял сам (немножко по-волжски окая): «Музыка моя, слова тоже мои». С Дровянниковым был курьёзный случай на репетиции «Тихого Дона» Дзержинского. Ему поручили ту роль, в которой певец читает царский манифест об объявлении войны в 1914 году. Нужно было сесть верхом на лошадь и, сидя в седле, пропеть этот злополучный манифест. К лошади певец привыкал, кормил её сахаром, приносил ей хлеб. На все вопросы, умеет ли он обходиться с лошадью, он отвечал: «Я казак, к лошадям привычен». И что же вы думаете? Когда пришло время сесть на лошадь на сцене, он вместо правой ноги вставил в стремя левую и, вскочив на коня<…> оказался лицом к хвосту! Так он и пропел свой манифест спиной к публике, под дружный хохот зрительного зала. Дровянников выступал на сцене Большого театра до начала 40-х годов, вплоть до своей ранней смерти.

Баритон Николай Рогатин после обучения в Италии начал свою деятельность в Большом театре в 1932 году. Кроме небольших партий, пел Риголетто, Грязного, Скарпиа, Демона, Щелкалова, Веденецкого гостя, Валентина, Жермона. Обладая красивым баритоном, почти басовой мягкостью тембра и напевностью звука, Рогатин очень нравился нам, молодым, и мы очень жалели, когда он преждевременно умер в 1937 году в возрасте 34 лет.

Дмитрий Данилович Головин… Уникальное явление на вокально-сценическом горизонте. Пел Дмитрий Данилович всё. Бориса и Шакловитого, Жермона и Эскамильо, Веденецкого гостя и Риголетто, Демона и Фигаро, Тонио и Грязного, Яго и Князя Игоря, Мазепу и Амонасро, Троекурова и Мизгиря. После Италии Головин до 1943 года украшал оперную сцену Большого театра. Для нас он был самым любимым баритоном в то время. И если мы «таяли» от Норцова или Сливинского в лирических партиях, то Головин, хотя голос у него был скорее лирическим, чем драматическим, нам больше всего нравился в специфических итальянских партиях — таких, как Риголетто или Фигаро в «Севильском цирюльнике». Но… в 1943 году он был внезапно арестован и выслан в лагеря близ Воркуты (какая-то, говорили, тёмная история с доносом на его неосторожное высказывание в дни обороны Москвы, а ещё якобы то ли он сам, то ли его сын Виталий, впоследствии режиссёр музыкальной редакции Центрального телевидения, будто бы были подозреваемыми по делу об убийстве Зинаиды Райх, жены Мейерхольда). На свободу выпущен после смерти Сталина в 1953 году с поражением в правах и не мог проживать в центральных городах, поэтому начал петь в Уфе в Филармонии, а потом, послушавшись чьего-то совета, поехал в Киргизию, где в местном оперном театре в городе Фрунзе быстро восстановил нужную форму (а ему тогда было уже за 60!) и с большим успехом выступал там в партиях Фигаро, Риголетто и Демона. Года через два после переезда в Киргизию был полностью реабилитирован и вернулся в Москву, но долго не задержался и вместе со своей новой лагерной женой-врачом навсегда уехал к Чёрному морю. И до самой своей смерти в 1966 году жил на покое на юге Краснодарского края в одном из посёлков Анапы. Баритон-красавец Головина не знал трудностей. Его верхние ноты были так свободны, что, например, в дуэте с Розиной он мог преспокойно брать теноровое до — я сам это слышал, когда пел с ним в этой опере в Филиале Большого театра в 1942-43 гг. В его голосе, когда он пел трагические места, была самая настоящая «слеза» — не та слеза, что встречается в цыганских напевах, а та, что составляет задушевную сущность русского либо итальянского пения.