Караван-сарай [litres]

Выходите за него, и ваша спасительная красота и полезные связи заменят ему несуществующий талант. Вы станете его признательной жертвой, и на какое-то время для счастья этого будет достаточно. Такое положение сулит вам обоим значительные преимущества, особенно если у Ларенсе хватит ума оставить незавершённым новый роман, который вы затем опубликуете! Да и потом, я не сомневаюсь, вы наверняка его любите… хотя что это меняет? Всё кончается, как в баккаре: крупье по очереди тянут вас на кладбище, сначала один, затем другой; погост – что банк для Господа Бога, который так вас любит – как и Ларенсе, кстати.

– Весёленькие рассуждения! Какой же вы сухарь…

– Знаю-знаю, о таких вещах думать не принято, а уж говорить и подавно. Настоящий ум, для которого всё и без слов понятно, – сродни болезни, страшнее не бывает. Помните беднягу Мартина Идена у Джека Лондона? Он любил жизнь, покуда был наивным простачком, а прозрев, бросился в море, чтобы не сорвать тот самый пресловутый банк! Так что решайтесь, выходите за томного красавчика Ларенсе; он беден, так что сможет жить у вас на содержании, не опасаясь за свою репутацию; вам, как я уже говорил, под силу разом сделать его знаменитым, открыть широкой публике. Наш с вами удел – не сцена, а кулисы, за которыми снуют только машинисты: мы узнаём актёров даже в гриме и видим насквозь все фокусы и трюки; публика же – великий простак, на несколько недель она уверует в Ларенсе, пока и того слава не выжмет до последней капли; если ему тогда вдруг захочется вновь вкусить радостей жизни, посоветуйте ему наклеить фальшивую бороду и сменить имя!

Розина была по-прежнему погружена в свои мысли, мой совет явно не оставил её равнодушной, и она склонялась к тому, чтобы ему последовать; возможно, она жалела, что я не выказал гнева или печали, однако, имея в распоряжении сразу нескольких женщин – как машин в гараже, – я всегда стремлюсь избежать сентиментальных катаклизмов, которые слишком часто отравляют жизнь людям менее предусмотрительным…

Я пообещал навестить Ларенсе уже на следующий день; моя уверенность в том, что я сумею снять все возражения религиозного характера, передалась Розине, и она не стала расспрашивать, как я намерен этого добиться. Тут вошёл пианист-болгарин, завсегдатай её салона, ускользнуть я не успел, так что пришлось высидеть три последних опуса казавшегося гигантским карликом музыканта! После музыки настал черёд одухотворённой беседы, отчего воздух в комнате стал спёртым, точно от коптящей лампы. Казалось, к чему ни прикоснись, на пальцах останется сажа… Силы мои были на исходе, и я раскланялся, пообещав себе сегодня же ещё раз сходить на «Там наверху» Мориса Ивена[182], чтобы смыть с себя остатки этого чада!