Стамбульский бастард [litres] [The Bastard of Istanbul]

– Не слушай ты это старческое брюзжание, – прощебетала сзади проследовавшая за ней тетушка Сурпун. – Мы все так гордимся тобой!

– Да, мы ею гордимся, но надо вести себя сообразно возрасту. – Тетушка Варсениг пожала плечами, поставила на стол последнюю тарелку и приобняла племянницу. – Девушки твоего возраста обычно заняты тем, что наводят красоту. Тебе это, конечно, не нужно. Но если все время читать и читать, то к чему это приведет?

– Видишь ли, книжки этим и отличаются от фильмов: никто не пишет большими буквами слово «конец». Дочитав книгу, я совсем не чувствую, будто что-то закончила, поэтому принимаюсь за новую, – подмигнула ей Армануш, и не подозревая, какая она хорошенькая в лучах заходящего солнца.

Она положила рюкзак на бабушкино кресло и тут же все из него вытряхнула, словно ребенок, которому не терпится посмотреть на новые игрушки. Посыпались книги: «Алеф и другие истории», «Сговор остолопов», «Последний акт», «Справиться со скорбью», собрание сочинений Борхеса, «Нарцисс и Златоуст», «Короли мамбо играют песню любви», «Пейзаж, нарисованный чаем», «Желтая Женщина и красота духа» и еще две Милана Кундеры, ее любимого писателя, – «Книга смеха и забвения» и «Жизнь не здесь». Некоторые были ей пока незнакомы, другие она читала много лет тому назад, а сейчас хотела перечитать.

Армануш понимала не столько умом, сколько благодаря интуиции, что за высказанным тетушками неодобрением стояли какие-то основательные и мрачные причины, и дело было не в том, что семейство Чахмахчян хотело поставить ей на вид, чем пристало заниматься молодой девушке. Ей нельзя было читать запоем не только потому, что она была женщиной, но, самое главное, потому, что она была армянкой. Армануш чувствовала, что тетушка Варсениг вечно имела что-то против чтения из-за некоего глубоко укорененного, можно сказать, первобытного страха, для нее это был вопрос выживания. Она не хотела, чтобы Армануш была слишком яркой, слишком выделялась из общей массы. В последние годы существования Османской империи правительство первым делом уничтожило именно их: писателей, поэтов, художников, интеллектуалов. Сначала избавились от «мозгов», а потом перешли к ликвидации простого народа. Увы, этим семейство Чахмахчян походило на многие армянские семьи в диаспоре: вроде в целости и сохранности, а все равно не расслабиться. Вот почему они и ликовали, и огорчались одновременно, когда кто-то из их детей слишком много читал, слишком много думал и вообще оказывался выше среднего.

Навредить могли любые книги, но особую опасность таили в себе романы. Художественный вымысел мог легко увести тебя в мир фантастических историй, где все было так изменчиво, сумасбродно и полно неожиданностей, как безлунная ночь в пустыне. Сам того не заметив, увлечешься так, что утратишь связь с действительностью, с беспощадной и твердой реальностью и потеряешь бдительность. А это совсем не годится, если ты представитель меньшинства и должен всегда быть наготове, вдруг подуют враждебные ветры и настанут тяжелые времена.

И уж, конечно, будет только хуже, если наивно надеяться на то, что самое страшное не случится. Потому что оно всегда случается. Магия воображения таила опасные ловушки для тех, кого жизнь вынуждает быть реалистом, а слова могли стать ядом для обреченных на молчание. Если ты рожден в семье выживших и все-таки хочешь читать и предаваться раздумьям, то делай это в тишине, боязливо, обратив взор вовнутрь, и никогда не кричи о прочитанном во всеуслышание. А если ты все равно надеешься на лучшую долю, то пусть это будут простые желания, не слишком страстные и дерзновенные, как если бы тебя обесточили и впредь хватало только на то, чтобы быть посредственностью. Родившись в такой семье, обреченная на такую участь, Армануш волей-неволей научилась приглушать свои дарования и никогда не блистать слишком ярко…