Искусство кройки и житья. История искусства в газете, 1994–2019

Оба описания точны и правдивы, но ровно в той же мере, как может быть «правдив» любой портрет. Русский музей предлагает увидеть в личности Николая I кого-то, кто бы не был только герценовским «высочайшим фельдфебелем», но имел бы доблести и славу, достойную императора и его страны. Мысль не новая, о неоднозначности Николая Павловича писали практически все историки, занимавшиеся этой темой, но для популяризаторской акции, каковой, безусловно, является эта выставка, полезная.

Основной жанр в экспозиции – портрет. Сам Николай I – с усами и без, с разными прическами и почти лысый, в мундирах и в штатском, в живописи, в графике, в скульптуре, один и с семьей, младенцем и в годах, на коне и на ратном поле, то в кибитке, то пешком. Несколько сотен изображений, и с каждого на нас глядят те самые «зимние глаза», бесцветность, водянистость и холод которых практически никто даже из самых лизоблюдствующих портретистов скрыть не смог. Множество портретов членов семьи и, конечно, прежде всего императрицы Александры Федоровны, брак с которой в исторической перспективе оказался одним из самых сильных аргументов в пользу «неоднозначности» личности Николая Палкина – там и романтизм сплошной, и рыцарство, и турниры, и семейный покой, и «Аничковский рай». Парадные сервизы, ордена, медали, дворцовые интерьеры, свидетельства пристрастий в изобразительном искусстве, балы, маскарады, батальные сцены и парады, парады, парады.

Рассказанные таким образом тридцать лет николаевского правления и в самом деле сильно отличаются от того, что мы привыкли понимать под этим термином. Такая получилась тут частная и официальная жизнь славного военачальника и примерного семьянина. Но началось это правление с пяти виселиц, продолжилось иезуитскими пытками для жен и невест ссыльных декабристов, отложенным освобождением крестьян, строжайшей и зачастую абсурдной до безумия цензурой, попытками усмирения всякого свободного слова у студентов, укреплением той самой властной вертикали, преследованием любого инакомыслия, ограничением выезда за рубеж, «самодержавием, православием, народностью», патологическим страхом перед революцией и любым бунтом… Далее по списку, знакомому каждому, достаточно долго прожившему в этой стране. Мы обязаны ему Новым Эрмитажем и огромной частью Петербурга, страстной попыткой вписать русское искусство в европейское и сводом законов, но именно при нем в новой истории государства российского человек был признан сумасшедшим за свои политические взгляды – Чаадаев. Практика оказалась позже востребованной. Николай не был особенным, не был он ни тираном, ни монстром – ординарность этого «инженера» и есть самое страшное. Будучи вознесенной на самый верх, она диктует свои законы: тут законы начинают регламентировать каждый чих. Тут свое православие ставится выше любой иной религии и любого иностранного влияния вообще, тут просвещение кажется опасностью, а народное образование чуть ли не изменой, тут бал правят не умные, а верные. Как грустно и как знакомо.