Мэдмакс

Вертихвост — дело другое. Он почти как Беркут, служит по любви, только любовь его — Завод, крохотный мирок, варящий в себе людей почище всякого котла. Вертихвост считал Завод настоящей родиной, а всех своих воспитанников, товарищей и даже собственных бывших наставников — механизмами, должными служить Заводу. Мэдмакс не соглашался с ним раньше, а сейчас, наверное, просто послал бы подальше с этой дурью.

Хотя и надеялся, что до свидания с Вертихвостом дело не дойдет. И ошибся.

— Не наврали, — довольно протянул бывший командир, учитель и благодетель. — Пёс вернулся в родные пенаты, надо же.

Невысокий, сухощавый, обманчиво мягколицый и с огромными кистями, всегда пугавшими Мэдмакса.

— Он у нас теперь не Пес. — Маслёнка, уже севшая на свой трон, поморщилась. — Он у нас теперь Мэдмакс, вон как. Красиво, звучно, глупо и, как и все в его поступках, очень по-детски.

Отвечать не стоило, стоило присесть на один из трех стульев, стоявших перед большим столом, за которым рулила всем хозяйством эта улыбчивая тетенька с морщинками у глаз и в краешках рта.

Кроме Вертихвоста в кабинете присутствовал Беркут, совершенно не удивив. На Мэдмакса тот не смотрел, разглядывая Белого и Доцента. Переговоры выходили честными, трое на трое, охранников Маслёнка не держала, полагаясь на двух главных и лучших безопасников.

Белый смотрел на них, а вот Доцент рассматривал обстановку, обалдело и недоверчиво. Да, братишка, это все правда, тебе не чудится. Стеклянная крышка стола, длинные полоски жалюзи, лениво, но мощно работающий вентилятор под потолком, розово светящие настенные светильники, ковер, от входа и по всему полу, полностью прячущий все звуки. Высокие стальные шкафы, прячущие в себе мешки серебра и бухгалтерию, прозрачные, выставляющие напоказ всякие диковины. И головы чуть уровня глаз, застывшие навечно в своем мертвом сне.

Главными тут всегда были две башки, закрепленные прямо над Маслёнкой.

Одна — огромного медведя, повадившего ходить в три дальние поселки с качалками, сжирая сторожевых псов, пьяных работяг и зазевавшихся сторожей. Вытянутая широченная морда, никак не меньше, чем две обычных, две пары глаз, живая и слепая, клыки длиной в полтора пальца, причем, пальца Вертихвоста. Мэдмакс был среди ушедших на ту охоту и трех вернувшихся. Вернее, двух пришедших и одного едва живого. Едва живым, стонущим на носилках, был сам Мэдмакс. Несли носилки Вертихвост и Газырь. Газыря убили степняки, всего лишь спустя два месяца, Вертихвост же сидел и поблескивал на Мэдмакса злыми глазами.

Вторая — Краснозуба, вождя большой банды степняков, вырождающихся больных ублюдков, искореженных больным миром, радиацией, мутагенами из боеголовок с биологическим оружием и самой жизнью, суровой, злобной и совершенно нечеловеческой. Испрещенная татуировками, с сохранившимися полуседыми пучками волос, собранными в три неравных хвоста. Голову с его покатых сильных плеч снес лично Беркут, гонявшийся за сволочью, спалившей три каравана не меньше полугода.