Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

С интересом наблюдаю, как устраивается перезрелый ребенок, у которого плохой родитель – вот правда плохой, пьющий, истеричный или вовсе псих.

Из подросткового возраста большинство таких детей выходят с лозунгом «лучше сдохнуть, чем быть, как он/она». И потом часть жизни тщательно заботятся, чтобы обязательно все по-другому, готовы наворотить любое дерьмо, лишь бы это было их собственное, а не мамино/папино дерьмо. И всякую родительскую правду тоже отрицают, даже если она не расходится с общечеловеческой. А потом сценарии обычно распадаются – на жизнеспособный и самоубийственный.

Начну с интересного: «мой родитель гад, я всю жизнь работал, чтобы изгнать его следы из себя, и теперь я свободен». Такая непримиримая победоносная позиция хороша всем, кроме того, что перезрелый ребенок при этом часто не в ладах с телом, зависимостями, а партнеры его бывают чудовищными. Потому что напрочь отринуть половину корней безнаказанно не получается, они все равно прорастают внутри мерзкими побегами, которые нужно травить, душить и затаптывать – вместе со своим телом и личностью. И не факт, что героический боец к середине жизни не забухает, как папа, не сойдет с ума, как мама, или не укокошит себя каким-то собственным способом (булимия, анорексия, селфхарм – наши-то мамы и слов таких не знали).

А вот менее пассионарная стратегия оказывается как раз жизнеспособной. Гадский родитель заложил в меня черты, которые теперь дают силы, я сделал лимонад из его лимонов и канареек. Без этого наследства я был бы счастливей, но из-за него многому научился. Во мне – сюрприз – есть те же мины и подводные камни, но я о них знаю, вижу их, не наступаю на них, а иногда использую безопасно для себя. Даже если я делаю гадость, то не вру себе, что это нормально. Поэтому я молодец, пусть мамин и папин молодец, но сильней, умней и круче.

Не факт, что это правда, но так можно выжить почти с любым родовым клеймом и быть довольно продуктивным. Смешней всего, когда потом просыпается к фамильным недостаткам какая-то нежность, то ли родственная стокгольмскому синдрому, то ли тем семи отвратительным слоникам, что обернулись антиквариатом. А иногда срабатывает наконец магия маминых платьев и папиной коллекции трубок или что там от них осталось, и ты вдруг обретаешь возможность увидеть жизнь их глазами, пережить опыт, страхи, надежды, то, что сделало их такими невозможными для тебя людьми. И тогда их боль сначала оказывается у тебя внутри и говорит с тобой живыми голосами, а потом уходит – вместе с ненавистью и слезами.