От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)

Можно ли при таких условиях рассматривать изучаемое нами столкновение как фракционную борьбу в рядах единой по своей классовой сущности социальной группы, или же, наоборот, перед нами столкновение двух различных социальных групп, – и если это так, то каких именно? Для того чтобы дать вполне точный и убедительный ответ на этот вопрос, надо было бы подвергнуть внимательному изучению социальный состав и исторические судьбы русской мелкобуржуазной интеллигенции того времени. Однако, такой задачи мы в настоящее время себе не ставим. Задача настоящей статьи – гораздо скромнее; она укладывается в рамки изучения одного лишь эпизода из истории русской общественной мысли 60-х годов. Поэтому мы в данное время можем ограничиться лишь тем выводом, который, по нашему мнению, непосредственно вытекает из всего использованного нами материала.

«Писаревщина, это – ставка на индустриализм», – говорит В.Ф. Переверзев в своей статье «Нигилизм Писарева в социологическом освещении»[98].

То, что сказано нами выше о взглядах Писарева, дает нам право вполне присоединиться к этой характеристике. При этом, по нашему мнению, она справедлива не только по отношению к самому Писареву, но и по отношению ко всей той литературной группе, которая руководила «Русским словом» и придавала этому журналу специфический характер. К этой группе вполне приложимо также и то, что В.Ф. Переверзев говорит далее про Писарева: «Он идеолог индустриальной культуры вообще, идеолог недифференцированного, расплывчатого индустриализма, который, развиваясь и дифференцируясь, неизбежно ведет либо к системе капиталистического индустриализма, либо к системе индустриализма социалистического»[99]. Для борьбы против общего противника – интеллигенции, проникнутой народническими устремлениями, – на страницах «Русского слова» сходились для согласованной работы и те, которые звали Россию к капитализму, и те, кто верил, что развитие в ней капиталистических отношений создает предпосылки, необходимые для дальнейшей эволюции ее по направлению к социализму. До поры до времени те и другие могли итти рука об-руку и действовать согласованно. Но их союз мог быть только временным; рано или поздно они должны были разойтись друг с другом. И это произошло очень скоро. Сотрудники «Русского слова» все чаще и чаще замечали, что редактору этого журнала Г.Е. Благосветлову начали не нравиться статьи, в которых говорилось против эксплоатации капиталистов и в защиту труда. «В подобных статьях, – говорит Н.В. Шелгунов, – он точно читал упрек себе, а, может быть, ему казалось, что автор и прямо думал и говорил о нем»[100]. Ближайшие сотрудники журнала не могли не чувствовать этого. Отношения между ними и редактором становились все более натянутыми. Дело, как известно, кончилось разрывом. В конце 1865 г. Писарев, Зайцев и Соколов ушли из «Русского слова»[101]. Однако, пока этот разрыв не произошел, они дружно действовали против общих противников. Мелкобуржуазная народническая интеллигенция, идеализировавшая «устои» крестьянского быта и отстаивавшая отсталые формы народного хозяйства в надежде, опираясь на них, найти наиболее короткий и безболезненный путь к социализму, была для группы «Русского слова» одним из таких общих противников. Для публицистов и критиков «Русского слова» их полемика с «Современником» являлась попыткой идейного преодоления народничества, и в этом отношении они в 1864/65 г. начали то дело, которое только в 90-х годах довели до конца русские марксисты – настоящие и «легальные», которые на первых порах выступали рука об-руку против общего противника, каковым для них, как когда-то для сотрудников «Русского слова», было русское народничество.