Тенор (не) моей мечты

— Но, — поднял палец Артур. — Скрипка, наряду со всем остальным — у тебя по-прежнему четыре раза в неделю. И, Катя… ты понимаешь, что лучше не халявить.

— Папа! — возмущенной сиреной взревела дочь, — как ты можешь!

— На этом все, — оборвал ее возмущение Артур.

Я ожидала скандала. Взрыва. Мятежа с элементами пугачевского бунта и показательного бросания скрипки в набежавшую волну. Но… дочь очаровательно улыбнулась. И сказала:

— Хорошо, папа.

— И классический вокал! — добавила я, чисто чтобы проверить реакцию. Не подменили ли нашу бунтарку.

— Люблю тебя, мама, — радостно просияла дочь. Чуть помолчала, любуясь нашими офигелыми от такой покладистости лицами, и добила: — А Маша занимается с Пал Федорычем. Можно я с ней? Вот как раз сегодня у нее урок…

Артур взглядом спросил у меня разрешения и кивнул:

— Хорошо, иди. Я с ним договорюсь.

Мы дождались, пока Катя проверещит свое «Й-йес!» и убежит, едва сунув ноги в угги и прихватив дубленку.

— Катя, шапку… — прошептала я, понимая всю тщетность попытки достучаться до ребенка, летящего на крыльях вдохновения.

Ответом мне была хлопнувшая дверь. И забытая перед зеркалом шапка. Как всегда.

— Это адское терпение надо, Ань. И как ты это выносишь? — жалобно спросил Артур.

Я несколько нервно рассмеялась.

— А у тебя хорошо получилось. Лучше, чем у меня в последнее время.

— И ты что, серьезно думаешь, что дочь кинется заниматься скрипкой, как ей сказано было?

— Нет, конечно. — Я вздохнула. Что-то сегодня вечер вздохов. — Но что с ней делать?

— С Олесей посоветоваться, учитель все-таки. Ты знаешь, ее Томбасов нанял, чтобы из нас человеков сделать.

Я кивнула. Судя по тому, что я наблюдала, ей это вполне удалось.

Мы в уютном каком-то молчании выпили коньяк. И я вдруг так легко, так естественно оказалась у Артура на коленях. Прислонилась к надежному плечу, вдохнула сумасшедше родной и вкусный запах. Скользнула носом по его щеке, укололась о розовый мохеровый шарф — и осторожно стянула его.

В молчании.

Настороженном, недоверчивом и полном надежды молчании.

А он легонько коснулся моего затылка — так привычно и правильно зарылся в волосы длинными чуткими пальцами, легко прошелся по коже подушечками. Выдохнул что-то невнятно-нежное мне в висок, так что я ощутила его горячее, пахнущее коньяком дыхание…

Бог мой. Я не должна. Мне нельзя. Я же потом…

Все эти здравые мысли были. Но было и еще что-то. Ощущение волшебства, пойманного за хвост. Случайного. Счастливого. Которое никак нельзя упустить, потому что больше оно может и не повториться.

— Аня, — шепнул он, прижимая мне к себе, щекоча дыханием мою кожу и отзываясь внутри меня пожаром, диким низовым пожаром — когда погасить его невозможно, только дать прогореть и надеяться, что я выживу. Потом. Когда прогорит.

Или не прогорит?

— Да, — отозвалась я, позволяя ему дотянуться до моих губ своими.