Кардинал Ришелье

«Как только мы добрались до Блуа, я поспешил уверить господина де Люиня, что он не будет иметь поводов для недовольства Ее Величеством, и что все ее помыслы связаны лишь с благом государя, что случившееся больше не занимает ее мысли, и что она совершенно оправилась от потрясения. Позже я время от времени отправлял ему отчеты о поступках королевы, чтобы у него не было никаких сомнений в ее лояльности».

Вот оказывается как! Чтобы не было «поводов для недовольства Ее Величеством», чтобы «не было никаких сомнений в ее лояльности»! Право же, даже очень симпатизируя Ришелье, приходится признать, что под маской лицемерия порок и добродетель могут порой стать настолько похожими, что их и не отличишь друг от друга.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье писал герцогу де Люиню каждый день. Он, в частности, докладывал, что королева-мать каждый вечер ходит в один дом, стоящий на окраине Блуа. В этом доме жил некий пожилой господин, и будущий кардинал рекомендовал арестовать этого господина, а заодно и молодого человека, всегда находившегося при нем. Этим господином, как потом выяснилось, был ученый-астролог, с которым Мария Медичи регулярно консультировалась по поводу своего будущего. Есть также версия, что это был господин де Руврэ, ее старый парижский приверженец, тайно приехавший в Блуа, чтобы уговорить ее совершить побег.

В любом случае, когда люди герцога де Люиня приехали за ним, этого таинственного господина в доме не оказалось. В результате вся злоба была вымещена на Марии Медичи, которой вообще запретили совершать вечерние прогулки. Теперь люди де Люиня стали следить за ней круглосуточно, не оставляя ее без внимания ни днем ни ночью.

Да, деятельность епископа Люсонского выглядит не совсем красивой, но в ней видится определенный политический расчет: в своих письмах он внушал герцогу де Люиню мысль об отсутствии у королевы-матери каких-либо политических амбиций. Он явно рассчитывал примирить мать и сына. Зачем? Да просто он тут убивал одновременно двух зайцев: если Мария Медичи вернется в Париж, то он вернется вместе с ней, и не просто вернется, но займет соответствующее положение при дворе; а если не вернется, то не беда, он же и не был ее яростным сторонником…

Естественно, королеве-матери стало известно о «сепаратной деятельности» епископа, и она совершенно справедливо, как ей казалось, назвала ее «гнусным шпионством». В результате ситуация в Блуа стала столь сложной и опасной, что уже 11 июня 1617 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье предпочел тайно удалиться.