Перекресток версий. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в литературно-политическом контексте 1960-х — 2010-х годов

Имелось в виду, исчерпан ли ресурс «Нового мира», недавно поместившего солженицынскую повесть. Рукопись, однако, не была приложена к письму. И Гинзбург пояснила: «Спрашиваю потому, что если вторичное обращение к этой теме сейчас по каким-то причинам невозможно, то я и не буду пока сидеть над правкой своего материала. Ведь работа над ним — каждый раз боль».

Далее следовал главный вывод. Гинзбург отметила: «Если Вы согласны прочесть мою рукопись, если принципиально возможность ее опубликования не исключена, я поработаю над ней еще и пришлю Вам или даже сама привезу».

В письме указан и львовский адрес. Ответ надлежало адресовать «Гинзбург-Аксеновой Евгении Семеновне».

Значит, Твардовскому поставлено условие: рукопись он получит, когда предварительно даст обещание прочесть ее. Гинзбург, похоже, не осознавала, что такое предложение будет воспринято как дерзость.

Твардовский медлил с ответом. Лишь 23 декабря подготовил черновик письма[66].

Отвечал на вопросы развернуто. Начал с этического: «Согласитесь, что никаких предварительных, — до ознакомления с Вашей рукописью, — гарантий относительно ее опубликования мы Вам дать не можем».

Далее намекнул, что политического характера препятствий нет. Сама лагерная тематика не запрещена: «Конечно, повесть Солженицына поставила перед произведениями сходной тематики весьма высокую норму художественной требовательности, норму, от которой журнал уже не сможет отступить. „Принципиальная возможность“ опубликования Вашей рукописи только в этом. Присылайте рукопись».

Значит, до 23 декабря 1963 года Твардовский еще не видел рукопись «Крутого маршрута». Но вскоре она была доставлена.

Примерно ко 2 января 1964 года Твардовский ознакомился с ней и принял решение, о чем специальным письмом оповестил редколлегию[67].

Сначала дал общую характеристику. Акцентировал: «Нельзя отрицать очевидных достоинств рукописи Е. С. Гинзбург-Аксеновой. В ряду произведений, касающихся „темы 37 года“ лишь стороной (а в последнее время заключающих нередко эту тему уже как некий обязательный элемент, как дань сложившемуся в связи с успехом „Ивана Денисовича“ литературному штампу), эти воспоминания выделяются большой впечатлительностью глубоко выстраданного человеческого документа о трагической полосе в жизни партийной интеллигенции, в котором лично пережитое автором предстает в целом связной и последовательной исторической картиной. Изложение фактов личной судьбы с собственно литературной стороны почти безупречно, это свободный и уверенный рассказ человека, достаточно искушенного в литературном письме».

Недостатки тоже отмечены. Твардовский утверждал, что «искушенность часто налагает некую „беллетристическую тень“ на безусловную достоверность этой волнующей исповеди человека, столько испытавшего на всех „волнах“ и „ступенях“ ежовско-бериевского периода беззаконий и произвола. Порой автор явно нарушает подлинность этой исповеди некоторым литературным кокетством, передержками, желанием выглядеть уж очень героической личностью, самолюбованием (такое впечатление производят, например, „разящие“ ответы героя-автора своим следователям и судьям: многочисленные остроты, очевидно сложившиеся и оформленные „потом“, как говорят „на лестнице“; излишняя насыщенность повествования литературными реминисценциями…».