Путешествие к живым

15 февраля. Со вчерашнего дня мы находимся в Ади-Аркаи, в этой еще не определившейся провинции, тяготеющей как к Амхаре, так и к Тигрэ. Города эти отстоят друг от Друга всего на сто восемьдесят километров, но дороги не пригодны для машин, и на проезд в коляске потребовалось более пяти часов. Дорога поднимается до трех тысяч километров над уровнем моря, спускается, снова поднимается, сокращая свой путь на крутых склонах нагорий. Время от времени на нашем пути встречаются столбы, напоминающие о гибели воздвигших их генуэзских пионеров. Эмблемы и девизы фашизма, позже высеченные на камне, теперь сбиты. На поворотах газам открываются яркие пейзажи, уже затуманенные легкой дымкой.

Кругом вырисовываются контуры многочисленных вершин. Они не покоятся на привычном нашему глазу широком основании, а неожиданно вздымаются прямо из земли, порождая мысли о мощных сдвигах земной коры или о гигантских сооружениях из цельного камня. Одни из вершин напоминают колокольни, другие — усеченные конусы, третьи — башни, четвертые — гладкий, головокружительных размеров каменный перст. Здесь царство геологии. И не просто геологии, а геологии вдохновенной. Человеку она оставила лишь свои нагорья, свои стершиеся вершины.

Эвкалипты, сосны, кактусы, мимозы, зонтичные акации растут на склонах гор на уровне нашей дороги, а ниже громоздятся скалы, голые и мрачные в своем пророческом молчании. В узких долинах и ущельях растительность сохранила свежесть. Горные потоки обмелели в период засухи, но все же тень и прохлада приходят туда раньше, чем наступает вечер.

Ади-Аркаи — поселок, состоящий из ряда жалких хижин; во времена оккупации итальянцы построили здесь несколько примитивных домов. Один из них занимает выездная бригада Всемирной организации здравоохранения, у которой я нахожусь в гостях. В этом доме, как и во всей деревне, нет ни электрического освещения, ни водопровода, ни других удобств. Мы обедаем при свете керосиновой лампы с рефлектором, потом укладываемся спать на походные кровати. Всю ночь с улицы доносится людской гомон; воют собаки, очевидно, чующие гиен.

Утром меня будит пение. Поют священники. Дом, в котором мы остановились, стоит рядом с церковью— их разделяет только стена. К нам во двор набиваются мужчины и женщины — так называемые нечистые. Сегодня они не смеют ступить на территорию церкви: она открыта лишь для тех, кто последние три дня не ел мяса, не пил спиртного, не предавался любовным ласкам. Запрет распространяется и на тех, кто заражен солитером, а также на женщин в период месячных очищений.

Мы отправимся в экспедицию только после полудня. Новозеландский врач, вместе со своим помощником, санитаром из Ливерпуля, руководящий бригадой местного вспомогательного персонала, сообщил, что нам должны привести мулов. Гидом будет священник. Меня знакомят с ним. Он долго держит мою руку. Я повторяю: «Tenas te ling» — «Здравствуйте» — единственное известное мне выражение. Врач осматривает священника, прослушивает его, чтобы убедиться в том, что он здоров. Пока стетоскоп перемещается по груди, бородатый священник с черной митрой на голове целует свой большой металлический крест.

Какой-то человек приковылял на деревяшке.

— Недавно нога у меня почернела и отвалилась, — объясняет он.

Такие больные в этой местности встречаются часто. Все они рассказывают одно и то же. Иностранные врачи не понимают, в чем дело.

— Чудная страна, — говорит новозеландец, почесывая затылок.

16 февраля. Мы установили палатки на пригорке, в пятистах метрах от деревни, в которой оставили свои машины. Наш лагерь находится на высоте полутора тысяч метров, а пригорок — самая высокая точка на обширном, усеянном буграми плато. У его основания протекает река Таказе. Мулы так и не появились, а священник, которому предстояло стать нашим гидом, исчез. Необходимо раздобыть семь мулов и восемь ослов. Чувствую, что и этот день пройдет в ожидании. Около наших палаток нет ни деревца. С восходом солнца здесь станет невыносимо жарко.

Вот солнце вышло из-за гор. Воркуют голуби, обезьяна пришла взглянуть на нас, но тут же скрылась в чаще. В этом районе Эфиопии водятся также леопарды и крупные львы. Много змей и скорпионов. Когда я вышел из палатки, вооруженный страж, карауливший нас ночью, спал у потухшего костра.

К врачу пришли люди. Многие из них чуть ли не всю ночь находились в пути. Весть о том, что приехал доктор, непонятно каким образом, уже успела разнестись по всему району. В ожидании, когда врач займется больными, люди сидят на корточках вокруг нашего лагеря. В нескольких метрах от меня расположились ребятишки и с любопытством смотрят, как я пишу.

У меня такое чувство, что наше присутствие здесь неуместно. Стоит ли брать в расчет то, что мы приносим с собой, в частности медицину, когда такие понятия, как судьба человека и проклятие над человеком, не потеряли еще здесь своего глубокого смысла?

17 февраля. Мулов вчера нам так и не привели, ослов тоже не удалось раздобыть. Жители деревни относятся к нам с явным предубеждением. Они решили, что мы хотим отобрать у них скот, и почти не ошиблись. Упорное сопротивление жителей заставило врача изменить тактику: он пообещал уплатить за ослов, которые были нам необходимы для дальнейшего передвижения. Долгие словопрения закончились туманным обещанием старосты деревни — эдакого черного апостола. Пока же нам остается только ждать. Поэтому мы принимаемся за осмотр новой партии больных, прибывших из еще более дальних мест, чем первые.