Хааст Хаатааст

На столе у компании, действительно, не было крепкого алкоголя. Выглядели они не грубо, а даже, пожалуй, симпатично, хотя это была скорее рабочая молодежь, чем группа студентов.

– Хорошо, Вера, не скажем, – улыбнулся Чагин. – Но смотри, бокал один, а не три! – срифмовал он.

Вера отошла к своим, а Чагин и Хааст стали собираться по домам.

Вернулся в офис Хааст уже за полночь, в растревоженном, меланхолическом состоянии духа. Сон не шел к нему. Хааст вдруг, в первый раз за все время пребывания на острове, ощутил тоску по дому, по родителям в Крыму, почувствовал себя здесь лишним, чужим человеком. Точнее, остро осознал, что он не совсем человек здесь, он – должностное лицо, в его жизни есть только работа. Дорвался, получил чего хотел, и, кажется, переборщил немного. Впервые с той счастливой секунды, когда он ступил на эту северную землю, мысль его отвлеклась от забот экспедиции, от всех неудач с Андреем и Антипом, и покинула эти края. Она улетела в места его детства и юности, вернулась в прошлое. Он вспомнил свою любовь, уже прочно забытую и почти не саднящую сердце. Он когда-нибудь еще полюбит, обязательно – эта мантра всегда служила жизнеутверждающим занавесом к воскресавшим порой в памяти сценам его глубокой и несчастливой любви. Хааст вспомнил друзей по училищу в Севастополе, радостных, романтичных парней, нацеленных на приключения и свершения. Сколько самобытных характеров, удивительных человеческих миров. Он со многими дружил до сих пор, и сейчас с ужасом подсчитал, что не связывался ни с кем уже более полугода. Так, как правило, бывает, когда разделываешься с огромной кучей работы и видишь, наконец, белый свет. И всегда стыдно, что не отвечал на звонки, не писал, не поздравлял. Ну, что поделаешь, есть на свете одержимые люди. Они иногда пропадают. Хааст был из таких, он всегда полностью отдавался тому, что владело его душой в данный момент – будь то дружба, любимое дело или отношения с женщиной, и напрочь игнорировал все иное, второстепенное, побочное. «Да, дружба…», – думал он сейчас, «Что может быть более взаимо-обогащающим, радостным и человеческим?». Он понял, что скучает по дружбе, и сразу же в его умозрении отчетливо высветился образ Антипа. Да, преступник, убийца, жестокий эксплуататор мальчишек, Антип Дьяконов – нравился ему. Хааст был уже не настолько молод, чтобы такие качества, как смелость или сила, сами по себе могли так легко очаровать его. Нет, здесь было что-то другое. Хааст знал, что Антип – не простой человек, и чувствовал, что он не законченный подонок. Копаясь в этом чувстве, Хааст решил, что, может быть, у него сейчас потребность в дружбе, и эта добродетель Антипа ему просто привиделась. «А спущусь-ка я завтра в лес, попробую найти его еще раз. Давно ведь не был там», – решил Хааст и сильно обрадовался этой идее. И почти сразу же заснул. Спал он крепко, но под утро ему вдруг приснился отвратительный сон; здесь надо заметить, что сны посещали Хааста чрезвычайно редко, по особым случаям. И всякий раз это были не простые, а значащие, зловещие сны. Поэтому проснулся Хааст раздосадованный и долго еще сидел в постели, пытаясь сообразить, чем же он обязан такому сновидению. Приснилось ему вот что: Огромная черная буква Г сидит на летающем, бестелесном, или, точнее, прозрачном монстре в конской упряжке, помыкает им и натягивает поводья. Монстр пытается вырваться, взмывает в облака, но буква его постепенно приручает, укрощает, возвращает на землю, и в конце концов, сажает на цепь.