Невилл Чемберлен

Невилл Чемберлен от нацистского руководства был далеко не в восторге. Лично он ни с кем из верхушки рейха знаком пока еще не был, дела он вел только с Риббентропом, которого назвал как-то «вредным занудой»[351], но после даже сдавал ему свой дом на Итон-сквер. О Геринге он слышал любопытную историю, что его «везде сопровождает выглядящий очень злым маленький человечек, который неотступно следует за ним как тень. Когда о нем задали вопрос Герингу, тот ответил: «О, это — очень полезный маленький человечек, если я вижу кого-либо, кого я не люблю, я просто подмигиваю ему и нежелательный человек исчезает». <…> Я не знаю, верить ли этой истории, но нет многих людей, о которых она могла бы быть рассказана»[352]. Более остальных ему не нравился доктор Геббельс, который агрессивно и неизменно вел антибританскую пропаганду. «Это кажется экстраординарным, что такой вульгарный приземленный невеликий ум в состоянии сохранять его высокое положение так долго и что эти зловещие напыщенные взгляды, которые он излагает (в своих речах. — М. Д.), находят горячий отзыв среди немцев»[353].

Но не личные симпатии и антипатии должны формировать международные отношения, Чемберлен об этом помнил, поэтому и искал нормальных, рабочих отношений с рейхом. «Мне кажется, что в эти дни задача государственной деятельности состоит в том, чтобы найти способы и средства побудить правительства отложить их взаимные страхи и подозрения и дать волю стремлению, которое, я верю, является основой каждого из них — жить в мире с соседями и посвятить всю энергию и ресурсы к приближению счастья и процветанию людей»[354], — говорил он в июле 1937 года, выступая в своем родном Бирмингеме.

Было ли все это ошибкой, однозначно сегодня ответить сложно. Бесспорно то, что, несмотря на все достигнутые впоследствии договоренности с Германией, Вторая мировая война все-таки началась. Но стремление к тому, чтобы сохранить мир в Европе, которое демонстрировали такие люди, как Невилл Чемберлен, приходящий в ужас от одной мысли, что «его люди» должны будут погибнуть в этой войне; или сэр Невил Гендерсон, сам смертельно больной, но продолжающий тяжело работать, хотя и его начинало «тошнить от немцев», — все это, безусловно, заслуживает уважения.

Парадоксально, что тот же Иден или Галифакс, не говоря уже о Черчилле, которые сами воевали и видели все ужасы, которая несет война, так или иначе, но готовы были «если надо, повторить» весь тот кошмар, а невоевавшие Гендерсон и Чемберлен были категорически не готовы к подобному. Они жертвовали своими жизнями, но не спешили жертвовать чужими. Видевший бомбардировки и Бирмингема, и Лондона еще в Первую мировую войну, Чемберлен прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько вторая может быть страшнее, учитывая стремительное развитие технического прогресса. Ему доставало воображения представить весь ее возможный ужас. «Войной ничего не выиграть, она ничего не вылечивает, ничего не заканчивает… <…> когда я думаю… <…> о 7 миллионах молодых людей, которые погибли, едва начав их жизни, и о 13 миллионах тех, кто был искалечен, об исковерканных судьбах матерей и отцов, я вижу, что в войне не бывает победителей, все — только проигравшие»[355].

Гендерсон уехал в Германию 29 апреля 1937 года. Он пытался, как они и наметили с Чемберленом, войти в контакт с руководством Третьего рейха и доносить до него мысль, что Британская империя ни нацистскому руководству, ни Германии вовсе не враг. Его речи были полны дружелюбия по отношению к немцам, а также пропитаны сентиментальным антивоенным оттенком. Он, например, цитировал песню, популярную в США во времена антивоенной кампании Вудро Вильсона: «Я не воспитывала своего сына, чтоб он был солдатом, я воспитала его, чтоб он был моей гордостью и радостью», рассчитывая на отклик в сердцах немецких женщин. Эту часть речи немецкие газеты вырезали, так как она не отвечала общей направленности. В Британии это, безусловно, вызывало достаточно критики, пресса называла Гендерсона «нашим нацистским послом в Берлине». Берлин же поначалу мало отвечал ему взаимностью и встречал посла весьма холодно.

Гендерсон по приказу Чемберлена пригласил в Лондон в июне 1937 года фон Нейрата, на тот момент возглавлявшего Вильгельмштрассе (рейхсминистерство иностранных дел), который поначалу приглашение принял, но после вынужден был отказаться от поездки. Чемберлен на этот визит рассчитывал, намереваясь лично с министром обсудить все волнующие вопросы, но обстоятельства сложились иначе: «Тем временем Нейрат, кажется, не собирается сюда этим летом, но я не оставлю надежду на встречу с ним позже. Если бы только мы могли найти условия для договоренностей с немцами, я бы не заботился об этих условиях для Муссо»[356].

Хотя в принципе условия на тот момент были практически ясны — первое и главное: безопасность немцев, проживающих вне рейха, а отсюда вопрос в первую очередь с Австрией, после с Судетской областью Чехословакии, польским Данцигом и литовским Мемелем. Но появилось и новое — Германия заявляла свои права на возможность иметь колонии. И хотя Геринг напрямую говорил Гендерсону в октябре 1937 года, что вопрос этот не имеет решающего значения, а Гитлер повторял то же самое уже в марте 1938-го, именно колониальный вопрос вовсю разыгрывался и германской, и британской прессой.