Почти все, что знаю о них

Горячий душистый бульон с кусками мяса и разваренных клейких хрящиков Игорь Петрович немедленно отвез в больницу.

Володя засиял своими синими глазами навстречу Игорю Петровичу с эмалированной, плотно закрытой кастрюлей в руках. И прежде чем взяться за ложку, он расцеловал Игоря Петровича — Володя несусветно любил всех целовать в знак переполнения душевных чувств — и восхвалил его жену и тещу.

— Что надо! — гудел он басом, черпая расписной деревянной ложкой, громко прихлебывая и от души покрякивая над каждым глотком. — Увидишь, теперь мозоль будет расти как миленькая. Народная медицина!

Вечером позвонил Игорю Петровичу домой, нежным басом попросил позвать к телефону жену и тещу. Теща уже спала — отсыпалась за беспокойную прошедшую ночь, — а жена подошла. И говорила с Володей каким-то незнакомым, воркующим голосом, чуть не пела в трубку и положила ее потом на рычаг осторожно, влажно блестели глаза, и теплый румянец долго не сходил с ее щек.

Игоря Петровича это даже как-то задело. А жена с тещей с тех пор старались вовсю, — пекли для Володи пироги, посылали банки с домашним вареньем, Игорь Петрович зачастил с этими дарами к Володе и таким образом не мог не узнать, что Володя влюбился в медсестру Антонину.

Ходила она королевой. Стройность длинных ног подчеркивал белейший мини-халат. Шея и подбородок — как у Нефертити. Тяжелый узел белокурых волос оттягивал голову немного назад, и накрахмаленный колпак стоял на них как корона. Тоненько, по моде выщипанные и подрисованные брови, голубые тени над серыми, аккуратно удлиненными глазами, немного яркая для травматологического отделения губная помада цвета «цикламен» — в общем, у нее заканчивалась здесь практика, была она студенткой мединститута, двадцати лет от роду, и откровенное признание ее достоинств всем мужским отделением травматологии настолько возвысило ее в собственных глазах, что часто мешало сосредоточиться на задачах практики. Но никто не обижался на нее за это. Она украшала трудную, безрадостную жизнь больных — и большего они от нее не ждали.

Старый поэт с переломом шейки бедра писал стихи и самозабвенно целовал ручку, когда Антонина после нескольких не безболезненных попыток находила наконец у него вену, попадала в нее иглой и делала очередной мучительный укол.

Известный певец, почему-то оступившийся и рухнувший в оркестровую яму, — он теперь лежал с двойным переломом голени — подарил ей свои пластинки и напевал любимые ее мелодии, когда она гипсовала ему ногу.

Директор самого известного в Москве комиссионного магазина оставил ей свой личный телефон.

Молодой журналист, наоборот, взял ее телефон с благим намерением, вернувшись к работе, написать о ней в «Московский комсомолец».

Физик-горнолыжник с рукой, застывшей в гипсовом пионерском салюте, обещал, как только задействует рука, снять Антонину своим киноаппаратом на цветную пленку.

Торговый работник преподносил ей коробки импортных конфет.