А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Заповеди, прореченные девятнадцать веков назад, обретают у философа-славянофила новую силу звучания – и это в «век отчаянных сомнений, в наш век, неверием больной» (Ф. И. Тютчев), в век тоски и духовного скитальчества, когда «вера в свою душу и ее бессмертие»[1188] утрачивалась все сильнее и безнадежнее, когда столь далеко и, казалось, непоправимо разошлись пути Церкви и культуры и разрыв между храмовой и внехрамовой жизнью[1189] обнажился воочию.

С Хомякова в русской мысли двух последних столетий зачинается та рефлексия о смысле любви, которая затем многолико и многообразно отзовется в творчестве Н. Ф. Федорова, С. Н. Булгакова, С. Л. Франка, В. С. Соловьева, Б. П. Вышеславцева, А. К. Горского… В определенном смысле философия Хомякова и есть философия любви: любовь здесь поистине универсальная категория, организующая все уровни хомяковского синтеза – учение о бытии и о познании, антропологию, этику и эстетику, философию религии и социальную философию…

Русская религиозная мысль XIX – XX веков последовательно утверждала онтологичность любви. Любовь составляет сущность Божества, лежит в основе акта Творения, дает толчок развитию Универсума, из нее произошло все, что «начало быть». И если в послегрехопадном порядке природы действует слепой и смертный закон, закон вражды, раздробления, обособления, взаимной непроницаемости[1190], то любовь являет собой иной, высший закон, в ней – начало единства, Божественной связи, организации бытия, того, что П. А. Флоренский позднее назовет эктропией, а физик-философ Н. А. Умов – «третьим законом термодинамики»[1191]. Любовь есть тот совершенный, должный принцип связи вещей, который воцарится в преображенном, бессмертном бытии, где не будет неродственности и розни, не будет смерти и вытеснения, где, как писал Достоевский, «мы будем – лица, не переставая сливаться со всем»[1192]. У Хомякова находим именно такую трактовку любви: она – и весть о Царствии Небесном, и путь к нему, и зиждительная основа этого Царствия. В трактате «Церковь одна», рисуя образ благобытия, в котором «Дух Божий, т. е. Дух веры, надежды и любви, проявится во всей своей полноте, и всякий дар достигнет полного своего совершенства», он подчеркивает: «над всем же будет любовь»[1193]. Более того, надежда и вера, сопровождающие нас во временном, земном бытии, где «Бога человеком невозможно видети», изменят свое содержание в вечности Иерусалима Небесного, когда преображенное человечество уже непосредственно узрит Творца, когда «сам Бог с ними будет Богом их» (Откр. 21): «…вера, пришедшая в совершенство, будет уже полным внутренним ведением; надежда же будет радостию»[1194]. Любовь же и в Царствии Божием «сохраняет свое имя»[1195], она и в повоскресном состоянии пребудет любовью.