Победоносцев. Русский Торквемада

Проблемы, выявившиеся в ходе войны, резко усилили присущие Победоносцеву нервозность и пессимизм, погрузив его в состояние неизбывной паники. «Я живу здесь в каком-то кошмаре, — писал он Е. Ф. Тютчевой, — от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит». «Со времен Крымской кампании я не испытывал такого волнения и стеснения духа — никого бы не видел, ни о чем бы не говорил; точно жизнь пропала и испаряется в воздухе»{221}. Его панические настроения нарастали из-за того, что его августейший ученик, как и другие взрослые великие князья, должен был отбыть на театр военных действий (цесаревичу предстояло возглавить Рущукский отряд), что было небезопасно для жизни. Кроме того, отъезд наследника престола был чреват разрушением столь тщательно выстраивавшейся Победоносцевым системы неформальных отношений с ним. «Зачем пускают его командовать — неопытного еще человека, и его следовало бы поберечь и устранить от фальшивого положения»{222}, — с раздражением писал Константин Петрович в июле 1877 года С. Д. Шереметеву, в то время состоявшему адъютантом наследника. Вскоре, однако, Победоносцев понял, что новая ситуация не только не опасна для него, но и открывает новые, значительно более широкие перспективы для воздействия на Александра Александровича.

Причина заключалась в том, что характерная для многих великих князей и царедворцев тенденция относиться к цесаревичу неприязненно, держать его в стороне от серьезных государственных дел не исчезла с началом войны. Наследник пребывал в немилости у своего дяди-главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, был фактически отрезан от информации о политических событиях в России. «Я решительно ничего не знаю о намерениях государя и вообще что творится в главной квартире его, потому что ничего мне не сообщают, кроме как о военных распоряжениях, до нас касающихся, — жаловался Александр Александрович осенью 1877 года бывшему наставнику. — Я решительно ничего не знаю, что делается у нас на родине»{223}. Понятно, что в подобной ситуации цесаревич оказывался в высшей степени зависимым от того, кто стал для него источником необходимых сведений, и Победоносцев в полной мере воспользовался открывшимися возможностями.

Константин Петрович в письмах не просто рисовал картину едва ли не полного развала российской системы управления (в особенности ведомств, возглавляемых либералами), но и вел масштабную и весьма опасную политическую игру, подвергая нападкам ближайших родственников цесаревича — великих князей, его дядьев. Так, администрация кавказского наместника Михаила Николаевича стала, по словам Победоносцева, «клоаком всяческих нечистот, беспорядков, интриг, хищений». Про Николая Николаевича, по его сообщению, все говорили, что «он упорен невыразимо, что не хочет слушать разумных советов, не хочет видеть ошибок и ради упорства шлет даром на смерть полки героев»{224}. Источником сведений, как правило, служили «слухи», «толки», частная корреспонденция, впечатления от личных, часто случайных встреч; однако именно эта информация преподносилась им как истинная и достоверная, в отличие от ложных данных официальных докладов. Разумеется, всеобщая критика нисколько не касалась цесаревича — все его распоряжения являли счастливое исключение на фоне всеобщей дезорганизации, вызванной применением ложных административных принципов, которыми власти руководствовались еще со времен Великих реформ. «Ваша добрая слава растет по всей России, — многозначительно писал Победоносцев Александру Александровичу в ноябре 1877 года. — Ах, это большая сила Вам на будущее, нравственный капитал, который дай Боже Вам сохранить и приумножить!»{225}

Война, по мнению Победоносцева, еще раз и с предельной резкостью выявила ставшее характерным для пореформенной России противостояние испорченного мира верхов и «простого народа». Победой в ней, по мнению консерватора, Россия была обязана исключительно второй силе, в то время как первая в годы великих потрясений выказала свою полную пустоту и никчемность. «И, не правда ли, во всей этой долгой, долгой военной истории всего краше является русский солдат, во всей простоте русской души, в которой, кажется, сосредоточилось всё, что мило и дорого в родной земле русскому человеку… Всё дело, по-моему, выносят на плечах своих солдаты»{226}, — писал он бывшему ученику. Цесаревич в представлении Победоносцева был воплощением и едва ли не неформальным вождем этой реальной, «народной» России, голос которой стал почти не различим за официальной ложью официальных отчетов. Именно этой России предстоит со временем сказать свое веское слово, и на нее в своей деятельности и должен ориентироваться цесаревич. «Об Вас, — писал ему Победоносцев, — не трубит слава, но передаются из уст в уста тихие речи, и все радостные… во всей России честные люди, преданные отечеству, понимают труд Ваш, глубоко сочувствуют Вам и следят за Вами с любовью и крепкой надеждой»{227}.

Не приходится сомневаться, что наследник престола одобрял подобные рассуждения. Его собственные взгляды на роль верхов и народа были к этому времени во многом сформированы самим же Победоносцевым, а пренебрежение, которому он подвергался со стороны родственников, и испытываемое им в связи с этим раздражение заставляли его особенно внимательно прислушиваться к словам бывшего наставника. То, что сообщал ему Победоносцев, зачастую воспринималось как истина в последней инстанции. «Благодарю Вас, добрейший Константин Петрович, за Ваши длинные и интересные письма, которые меня очень интересуют… В частных письмах не все решаются передавать правду», — писал цесаревич. Их духовная близость в годы войны еще укрепилась, что было особенно важно в свете того, что внешнеполитические потрясения, связанные с событиями на Балканах, очень скоро сменились внутриполитическими. В стране разразился кризис, связанный с подъемом революционного движения. Результатом этого кризиса стали гибель Александра II и вступление на престол его сына, вознесшее Победоносцева на вершину власти.