Победоносцев. Русский Торквемада

Развернувшиеся на Западе дискуссии вокруг Восточного кризиса служили для Победоносцева доказательством важности «славянского дела» во всемирном масштабе, ведь даже в Англии, враждебной России, значительная часть «властителей дум» вынуждена была признать правоту движения за освобождение славян. «Разумеется, — писал будущий обер-прокурор в «Гражданине», — справедливость англичанина к России может быть только относительная, вследствие национального предрассудка, но и то уже много значило, что сила истины… заставила оценить по достоинству, во имя правды и человеколюбия, права угнетенных и правду того дела, на защиту коего поднялось в России народное движение и высказалось русское правительство»{213}. При этом, разумеется, русский консерватор стремился всячески воздействовать на английское общественное мнение. Он оказывал давление на Министерство иностранных дел, если оно не выступало с опровержением появлявшихся в зарубежной печати ложных, с его точки зрения, сведений или не предавало гласности официальные материалы, которые могли бы помочь в развернувшейся идейной борьбе.

Через Победоносцева Новиковой присылались для перевода и публикации в Англии материалы, демонстрировавшие, насколько широка поддержка «славянского дела» в России: речи И. С. Аксакова, издания славянских комитетов, «Дневник писателя» Достоевского, газета «Современные известия» близкого к славянофилам Никиты Петровича Гилярова-Платонова. Победоносцев стремился создать режим наибольшего благоприятствования для английских и американских литераторов и журналистов, благожелательно, с его точки зрения, относившихся к России: известного ученого и публициста Дональда Маккензи Уоллеса, корреспондентов газеты «Дейли ньюс» Януария Алоизия Мак-Гахана и Арчибальда Форбса и др.

После начала Восточного кризиса Победоносцев принял активное участие в работе российских общественных организаций, выступавших в поддержку балканских славян и на первых порах действовавших значительно более энергично, нежели правительство. В данном случае консерватор признавал, что тот самый «народный дух», единство с которым составляло силу правительства, мог начать действовать и помимо официальных властей, если они почему-то отставали от хода событий. Так, в статье, опубликованной в «Гражданине», Победоносцев счел необходимым особо отметить речь И. С. Аксакова на заседании Славянского комитета в поддержку Сербии в 1877 году, которая «заявила вне всякого сомнения, что движение в России по поводу сербских событий было подлинно самобытным явлением, независимо… от приказаний правительства»{214}. В период Восточного кризиса будущий обер-прокурор содействовал благотворительной деятельности славянских комитетов и Красного Креста, вошел в Главное управление последнего. Летом 1877-го Победоносцев перевел и издал на свои средства сочинение XVI века «Приключения чешского дворянина Братислава в Константинополе в тяжкой неволе у турок»; эта публикация была призвана укрепить в обществе симпатии к славянству.

Помимо поддержки речей, с которыми в 1876-м и начале 1877 года выступал Аксаков (и за которые он не раз подвергался взысканиям со стороны правительства), Победоносцев в это время пытался — правда, безуспешно — помочь бывшему однокашнику с учреждением в России особой «славянской газеты». В течение 1877 года будущий обер-прокурор выступал даже за некоторое расширение свободы печати и приостановку цензурных преследований, считая в условиях мощного подъема в поддержку славян в России несравненно более опасным «раздражение, которое произойдет в умах от совершенного прекращения журнальных статей мерами правительства». «В то время, когда происходит борьба титанов и подземные силы поднимаются», правительство, лишь усиливая недовольство общества, «с огромным молотом гоняется за мухами»{215}, писал он Е. Ф. Тютчевой. Обстановка необычайного, давно не случавшегося в России общественного подъема заставляла его вновь и вновь задаваться вопросом, почему в условиях, когда контуры предстоящего противоборства четко определились, когда перспективы развития международного конфликта ясны, правительство не решается принять простую и ясную меру — открыто выступить в поддержку балканских славян, немедленно объявив войну Турции. Размышления над этим вопросом существенно повлияли на идейную эволюцию русского консерватора в конце 1870-х годов.

Упорное и совершенно непонятное Победоносцеву нежелание начать войну служило в его глазах концентрированным выражением всех пороков, присущих правительству в 1860—1870-е годы и фатально обессиливавших его деятельность: формализма, тяги к комфорту, нежелания брать на себя ответственность. «Повсюду, — с раздражением писал он цесаревичу, — встречаешь людей, только желающих как можно скорее успокоиться и готовых для этого уверять всех и каждого, что мы все никуда не годимся и что всё у нас никуда не годится»{216}. Сыграл свою роль и такой роковой, по мнению Константина Петровича, изъян правительства Александра II, как стремление на всё испрашивать согласие Европы, в том числе и таких явно враждебных России стран, как Англия и Австро-Венгрия: «Россия слишком дорожит тем призраком дружбы и согласия, которым манит ее австрийская политика, всегда лживая, всегда ходящая в маске и скрывающая под ней глубокую ненависть к России и к славянству»{217}.