Записки о болгарских восстаниях

— Надо бы тебе знать, что мы не на пловдивском мосту через Марицу, а в Тетевенских горах, на реке Костине, — отозвался Бенковский, оглянувшись.

Это были его последние слова… Его прощание…

Не успел он закончить фразу, как дядя Вылю, наш благодетель, преданный дядя Вылю, которого мы называли отцом родным, внезапно бросился на землю, пополз на четвереньках и спрятался за упавшим деревом. Я не сразу догадался, в чем дело, ничего не поняли и мои товарищи. Я хотел было спросить старика, почему он пополз, но не успел, — голос отказался мне служить, язык прилип к гортани. Выстрелы двадцати с лишком ружей грянули с обоих берегов реки — чуть ли не с четырех сторон. Пули зажужжали вокруг нас, как пчелы.

— Вурун! Тутун! Дейн бре! Басын! /Бей! Держи! Лови! Топчи!/ — раздались турецкие боевые кличи одновременно с первыми выстрелами.

Я не могу подробно рассказать об участи моих товарищей. Ужас потряс все мое существо, парализовал и разум, и мужество, и все человеческое во мне!.. Не могу похвалиться, что я взялся за оружие или занял оборонительную позицию. Нет! Я ничего не сделал, даже не увидел, что стало с тремя моими товарищами, шедшими впереди. Да и с кем мне было сражаться? С ветром и лесом? Нигде не было видно ни человека, ни ружья, ни черта, ни дьявола! Мне почудилось, будто все это сон. Всего десять минут назад мы узнали о «двенадцати знаменах», о бегстве всех «собак» в Софию, о пушечных выстрелах «деда Ивана», и вдруг — клики «вурун!», «тутун!»… окаменеть можно!

Как только грянули первые выстрелы и раздались грубые голоса, густое облако порохового дыма заполнило пространство под сводом ветвей над рекой. Кажется, я несколько секунд простоял на мосту в оцепенении. Помню только, что сквозь клубы дыма смутно увидел Бенковского. Он дернулся, раскинув руки, зашатался и рухнул на землю ничком. Я содрогнулся, но по-прежнему ни одной мысли не было у меня в голове. Бенковский сжимал в руке один из своих револьверов… Больше я ничего не видел, поэтому позвольте мне рассказать хотя бы только о моих злоключениях.

…Я окончательно пришел в себя лишь когда окунулся в буйные воды реки. Не могу сказать точно, умышленно ли я бросился с моста в реку или же упал в бессознательном состоянии. Несколько минут меня несло стремительным течением, наконец удалось стать на ноги. Надо вам сказать, что я был в клеенчатом пальто, застегнутом на все пряжки и пуговицы, и оно мешало мне двигаться, кроме того я нес на себе сумку с патронами, в две оки весом, бинокль, револьвер и разные другие вещи, а после дождей напор воды в Свинарице был очень силен. Пока поднимаешь одну ногу, другая подгибается, теряешь равновесие и снова падаешь в воду. Едва придешь в себя, только начнешь вспоминать о том, что мы стали жертвой гнусного предательства со стороны нашего благодетеля, дяди Вылю, как грубый голос турецкого командира и новый ружейный залп снова бьют тебя, как обухом по голове. А пули все жужжат и жужжат!.. Наконец течение приволокло меня к длинной ветви, и я ухватился за нее обеими руками. Приткнулся к левому берегу реки, в бешенстве вонзил все свои десять пальцев в землю и, как дикая кошка, принялся карабкаться на берег. Не знаю, действительно ли он был очень крут, или мне так казалось, но взобраться на него я смог лишь после того, как несколько раз скатывался вниз на животе.

Поднявшись, наконец, на ровное место, я увидел, что с другого берега что-то упало в реку, кажется — человек, но не успел его рассмотреть, так как сзади меня раздались крики: «Держи его! Убежал!», и вокруг снова засвистели пули. Что-то твердое ударило меня в левый бок, и я потерял последние силы. Выбравшись на берег, я пустился было бежать, но сразу остановился, чтобы лечь на землю. Я вообразил, что меня со всех сторон окружили и, значит, бежать не имеет смысла. Каждый куст вызывал во мне подозрение: вот-вот, думал я, из него выскочит турок в чалме и бросится на меня со своим тяжелым карабином или ятаганом. Но вскоре я поднялся и снова побежал куда глаза глядят. Сумку с патронами, бинокль, клеенчатое пальто и прочие вещи я на бегу сорвал с себя и разбросал во все стороны. Я сделал это для того, чтобы легче было бежать, но — тщетно! Ноги отказались служить в самый опасный момент. Целых двадцать дней я ни разу не мог согреться, а сейчас обливался потом, хотя только что выбрался из ледяной воды Свинарицы, да и теперь мок под дождем. Горло у меня пересохло, в груди словно клокотал раскаленный свинец, губы потрескались, но все это я заметил лишь впоследствии. Много лет я не вспоминал о молитвах, заученных в детстве, а сейчас читал их бойко — как по краткому молитвеннику Димчо Великова, уроженца Котела.

Признаюсь откровенно, никогда в жизни я не был так напуган. Надеюсь, никто не обвинит меня в малодушии — предательство было так жестоко, совершилось так неожиданно. Я бежал, уверенный, что за мной гонятся. Гремели выстрелы. На бегу я расстегнул куртку и пощупал бок — не течет ли кровь из того места, куда меня что-то ударило. Нет, раны не было. В тумане я не знал, куда кинуться, боялся, как бы не напороться на засаду, да и не хватало у меня сил подниматься по крутому склону, и я надумал прибегнуть к хитрости. Впереди горой высился огромный раскидистый бук. Окинув его взглядом, я решил спрятаться среди густых ветвей, а там будь что будет.

Вскоре я уже сидел на суку, обхватив руками самые верхние ветви бука-спасителя, и молился, как Иисус Навин, чтобы солнце ускорило свой ход, потому что в темноте легче было спастись. Я имел глупость вообразить, что отбежал бог знает как далеко от места кровавой драмы, и понял свою ошибку, лишь вскарабкавшись на верхушку дерева, откуда были отчетливо слышны голоса врагов, оставшихся внизу, у реки. Правда, на такую кручу нельзя было подняться быстро, но по прямой линии расстояние от моего бука до реки не превышало трехсот-четырехсот шагов. До чертова мостика было, как говорится, рукой подать. Я понимал, как опасно мое положение, но не спустился с дерева, рассчитав, что до наступления темноты осталось не более получаса. Да и дождь мне благоприятствовал.