Записки о болгарских восстаниях
- Автор: Стоянов Захарий
- Год: 1976
- Язык: русский
- Переводчик: Мелитина Ивановна Клягина-Кондратьева
- Жанр: История
Электронная книга - «Записки о болгарских восстаниях». Краткое содержание книги:
Что делалось — не приведи, господи, испытать! Наступал конец света, второй всемирный потоп… Буря, кромешная тьма, гневно ревели горы, валились буки, ветви скрипели и трещали: земля, небо, горы слились воедино. Треск, грохот… Словно весь мир рушился!.. Темные тучи в виде громадных воронок нависли, как скалы, над ветвями деревьев. Это было зловещее и величественное зрелище. Сильный ветер, сокрушающий все, что ему попадалось на пути, не замедлил накинуться и на наше утлое жилище. Сначала горящие угольки один за другим вылетали из костра, словно из пароходной трубы, но вдруг целая куча углей и пепла взметнулась вверх, запуталась в длинной бороде отца Кирилла. Несчастный выбежал за дверь, крича во все горло: «Горю!».
— Скорее выбегайте, хижина горит! — закричал он немного погодя, и мы бросились в заросли высокого папоротника.
И в самом деле, верхняя часть нашего опустевшего жилища пылала, видимо, загоревшись от раскаленных углей. Мы дрожали от холода и жались друг к другу, чтобы не потеряться в непроглядном мраке. И тут хлынул ливень, затем пошел дождь со снегом, град, снег… снова дождь… Но буря стала утихать. Мы сбились в кучу, прижались друг к другу, опустили головы, подставили спины дождю и стали дожидаться утра.
Сначала вокруг было темно, но вот и лес, и трава стали белеть. Дождь перешел в настоящий холодный снег. Казалось, было не 8 мая, а 8 ноября. Снег падал на землю крупными хлопьями, похожими на белые розы. Немного погодя резко похолодало, одежда у нас на спине промерзла и стала твердой, как доска, на листьях повисли прозрачные сосульки.
Так начался этот страшный и памятный день 8 мая, который, как я уже говорил, будет вписан черными письменами в хронологию восстания 1876 года. Он нанес последний удар несчастным борцам за болгарскую свободу, он пришел на помощь и без того сильным, хищным башибузукам!..
В ту ночь недобрая Стара-Планина кишела повстанцами; все они бродили по узкому пространству, длиной в сорок — сорок пять часов пути, протянувшемуся от сливенских гор Демиркапия до Марковых ворот на западе. К рассвету снежный покров был уже толщиной в пядь. Мы, как пни, сидели под деревом, осыпанным снегом, не смея сдвинуться с места, чтобы не оставить следов. Зеленевшие до полуночи травы и листья теперь увяли и, скованные прозрачным льдом, стали жесткими, как крапива. Снег падал хлопьями, в десяти шагах ничего не было видно. В этот день, 8 мая, мы долго не трогались с этого места, расположенного по соседству с жильем пастухов, и ломали головы над тем, куда же нам теперь идти.
— Эй, бедняги! Живы, что ли? — окликнул нас утром один из пастухов. — Ненастье-то какое! Будто на зло!
Пастухи еще не выгнали скот на пастбище из-за плохой погоды, и мы пошли к ним. В хижине развели такой огонь, что на нем нетрудно было изжарить целого буйвола. Все три пастуха были болгары. Когда мы вошли, они сняли шапки и приложились к руке отца Кирилла. Долго они дивились нашему уму и смелости, не понимая, как это мы решились бродить по Балканам в такое смутное время. Сначала они боялись пустить нас к себе, но нам удалось убедить их, что мы чистокровные болгары и скорей увидим кишки свои на земле, чем назовем имя того, кто подал нам кусок хлеба и братскую руку помощи. Итак, мы привлекли на свою сторону этих простых людей, но тут помогли не наши револьверы и шапки со львами, а крест и ряса отца Кирилла, который всюду и всегда возбуждал в людях больше сострадания, чем мы, миряне.
Один из трех наших благодетелей, звали его Нею, согласился нас проводить. Он обещал в тот же день довести нас до Тетевенских хижин и передать с рук на руки другому пастуху-скотоводу, своему знакомому, хорошему человеку. По словам троих пастухов, кошара тетевенского скотовода стояла в урочище Свинарска-лыка, где «не так воняло», то есть в такой местности, где не бродили башибузукские карательные отряды. Итак, мы могли пробыть несколько дней у доброго скотовода.
—
3
На другой день около полудня мы благополучно добрались до Свинарска-лыки, которая расположена в двух с половиной часах пути к северу от Тетевена. В ущельях снег уже таял, на вершинах еще держался. Бурные потоки потекли по долинам.
Кошары нашего будущего благодетеля были уже перед нами, самое большее в трех-четырехстах шагах, и мы, стоя на опушке леса, высовывали головы из чащи, чтобы осмотреть местность. Хижина стояла на большой поляне, со всех сторон окруженной высокими деревьями, на которые опирались плетни загонов для скота. Только с одной стороны перед хижиной оставалось незастроенное пространство. Здесь поляна постепенно сужалась по направлению к буковому лесу. Раньше, до того, как мы сюда пришли, наш проводник опасался, как бы кошары не оказались пустыми, — он слышал, что турки запретили пасти рогатый скот в окрестностях Те-тевена: но теперь все сомнения рассеялись: над хижиной струился дым, в загонах, очевидно, только что находился скот — земля тут была совсем черная. Эти признаки жизни получили полное подтверждение, когда во двор вышел человек и, подняв полено, вернулся в хижину. Мы находились в урочище Малкия-Климаш, расположенном между тремя реками: Брезова, Костия и Василева.
— Теперь не бойтесь, это тот самый человек, к которому я вас веду, — сказал нам Нею, улыбаясь от радости, точно у него гора с плеч свалилась. — Подпасок, видать, ушел со скотом, а пастух остался печь хлеб. Все как нельзя лучше, теперь надо пойти сказать ему, что пришли дорогие гости.
От слов «остался печь хлеб» у нас потекли слюнки. Разведав местность, чтобы удостовериться, что турецких засад тут нет, мы послали бая Нею к пастуху, а сами на всякий случай стали у опушки леса, нацелив ружья на хижину.
Спустя десять минут перед нами уже стоял человек лег пятидесяти, среднего роста, с густыми черными усами, в которых кое-где сквозила седина, большим выпуклым лбом, сморщенным, как бумажный фонарь, маленькими круглыми серыми глазами, блестевшими, как у лисицы, и тупым носом, похожим на татарский сапог. Прямой, как трость, не по возрасту стройный стан, быстрые, легкие движения движения двадцатилетнего юноши. Пастух подошел к нам без малейшего стеснения или боязни и, здороваясь, сразу протянул руку с таким видом, словно уже давно знал, что именно в этот день встретится с нами.
—
Мы окружили его, как цыплята курицу, и он с важным видом сказал, что надо нам собираться в дорогу. так как он поведет нас на гребень Стара-Планины и спрячет в каменной пещере, известной только ему да еще одному его товарищу, «которому надо пожелать, чтобы земля ему была пухом», то есть который уже умер. Эту предосторожность надо принять потому, что башибузуков /или «собак», как он их называл/ здесь очень много; они обыскивают хижины пастухов, а недавно даже собирались прочесать лес.
— В этой пещере вам бояться нечего, — объяснил он. — Бьюсь об заклад, что там у вас и волоса с головы не упадет. Будете жить, как в румынской корчме! Я эту пещеру нашел случайно, давно, когда был еще двадцатилетним парнем и вместе с покойным отцом пас коз в тех местах. Как-то раз вижу — орел садится на голую скалу, с добычей в клюве. Ну, я и решил, что, в тех скалах у него гнездо и там его птенцы. Влез на дерево, вижу — пещера!..
Выслушав историю открытия пещеры, мы уже ничего не смогли возразить против этого плана.
— Пойдемте?
— Согласны.
4
—
Пещера была длиной аршин в пять-шесть, высотой в полтора-два, а шириной всего в аршин, так что нам четверым пришлось расположиться там как в мельничном желобе. Тяжелее всех было тому, кто сидел у входа — там лежал снег и ветер дул особенно ожесточенно. Слева и справа от пещеры громоздились неприступные скалы, по которым ни один человек не смог бы добраться до нас…
—
В ту ночь, пожалуй, ни один из нас не спал спокойно и двадцати минут. Уже две недели, как нас каждый день или поливало дождем, или засыпало снегом. Мы до известной степени притерпелись к ненастью и переносили бы его стойко, будь у нас хлеб. Но трескучий мороз, свирепствовавший на этих высотах, где и в лучшее время года, в июне, не тает снег, влажные и холодные камни нашего дикого и доселе необитаемого жилища, где, вероятно, никто не жил от самого сотворения мира, так нас измучили, что ночь показалась нам годом. Ветер влетал в пещеру и гудел в ней, как в дымовой трубе. Все пришли в уныние. Никто не верил, что мы выберемся живыми из дебрей этой проклятой Стара-Планины. Стали советоваться, что делать, строили планы, один другого неосуществимее, но ни к какому твердому решению прийти не могли. Отец Кирилл предлагал отправиться или в Троянский монастырь, где ему был знаком игумен хаджи Аксентий, или же на его родину, в Сопот. Глаза Бенковского были обращены в сторону «священной» Румынии.