Сибирская эпопея

27 июня 1953 года документ, представлявший собой обобщение делегатами разных лагерей всех требований, передали специальной комиссии, присланной из Москвы. Он был озаглавлен «Обращение заключенных Горного лагеря к советскому правительству» и отражал, как объяснялось в первых же его строчках, мысли и чувства всего Горлага. В тексте, занимавшем пять страниц, описывалось и анализировалось функционирование ГУЛАГа в советской системе. Такого анализа, конечно, сложно было ожидать от жертв режима. Зеки начинают с определения фундаментальной роли сталинских лагерей в национальной экономике. «Прошлое доказывает, – писали заключенные, – что чем сложнее проблемы приходилось решать Советскому государству, тем больше было репрессированных <…> Результат налицо: города и рабочие поселки, рудники и шахты, каналы и дороги, фабрики и заводы, сталь и уголь, нефть и золото – все величайшие сооружения эпохи социализма – результат не поддающегося описанию титанического созидания к человеку, в т. ч. лагнаселению». Чувствуется, что писавший владел марксистской диалектикой: «Мы поняли, что мы являемся значительной частью производительных сил нашей социально-экономической формации, а отсюда имеем право предъявить свои справедливые требования, удовлетворение которых в настоящий момент является исторической необходимостью <…> Наша рабочая сила является нашей собственностью, и при любых обстоятельствах, в какие нас могут поставить, мы ее не отдадим до получения ответа на это обращение».

Описав историческую перспективу, заключенные Норильска выдвигают свои требования: если они и находятся под прожекторами вышек, то не из-за того, что должны искупить свою вину, а в силу «исторической неизбежности»: «Никто не родился преступником. Обстоятельства сделали его таковым». Затем приводились некоторые примеры работы машины по созданию преступников, которая и забросила их в лагеря: допрошенный следствием, какой-нибудь гражданин мог ответить: «С таким знаком с 1938 года», но в протоколе записывалось: «Состоял с таким-то в преступной связи с 1938 года». Или же заявление подследственного, что такая-то машина иностранной марки лучше такой-то марки отечественного производства. Оформлялось как восхваление техники врага или буржуазной культуры, т. е. как антисоветская контрреволюционная пропаганда». Приговоры, которые выносились, продолжали заключенные, было «нереально» отбыть, и «логический конец заключения – болезнь, инвалидность и смерть». Документ завершают требования, выраженные с потрясающей силой: «Мы хотим, чтобы с нами говорили не языком пулеметов, а языком отца и сына. <…> Мы хотим, чтобы сотни тысяч женщин, по которым плачут миллионы детей, были бы возвращены домой. Мы хотим, чтобы иностранные подданные при возвращении на родину оповестили о великих демократических переменах в нашей стране. <…> Мы хотим свободы, братства и единства всего советского народа!»186 Мы не знаем, какова была реакция советских властей на эту челобитную забастовщиков. Согласно архивным материалам, Президиум Верховного Совета, являвшийся высшей советской властной структурой, с июня по август пять раз обсуждал положение дел в лагерях. Досье ГУЛАГа, находившееся в тени на протяжении 20 лет и относившееся к административной деятельности сначала Наркомата, а затем Министерства внутренних дел, став политическим, оказалось в центре внимания руководителей государства. Это возвращение в круг света сопровождалось появлением потока документации. Беспокойство вызывали не только бастовавшие лагеря особого назначения Норильска или Воркуты. Драки между преступными бандами, не прекращавшиеся во всем ГУЛАГе, также пугали Хрущёва и его коллег. Наконец, был открыто поставлен вопрос об экономической рентабельности, державшийся под спудом при Сталине. Никто уже не сомневался в том, что рабский труд неэффективен для экономики. Общая забастовка в лагерях особого назначения стала еще одним болезненным подтверждением этому. Что же касалось карательной или «воспитательной» функций системы, то преступная субкультура уже много лет как господствовала в лагерях. Все было очевидно. ГУЛАГ отжил свое. Закрыть лагеря и держать там только уголовников. Задача труднейшая, ведь речь шла об уничтожении целого сектора советской экономики. Кто заменит тех, кто работал в шахтах и на стратегических стройках? На каких условиях? Что делать с теми, кто выйдет на свободу? И не станут ли тысячи жертв режима, оказавшись на свободе, требовать справедливости и пересмотра дел? Смогут ли власти справиться со всем этим?