Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Система великого Монтескьё так и останется ошибочной, пока слова «собственность» или «неограниченное право на землю» будут подменяться «добродетелью» на протяжении всего трактата «О духе законов».

Добродетель, патриотизм или любовь к своей стране никогда не были или не будут устойчивым, постоянным принципом и опорой правления, пока не изменится сама природа человека. Однако в аграрной стране всеобщее неограниченное право собственности на землю можно ввести бессрочно, а неравные условия, создаваемые коммерцией, слишком переменчивы, чтобы представлять опасность для правления. Имущественное равенство, предполагающее необходимость отчуждения излишков, непрестанно противодействующее махинациям и планам влиятельных семейств, составляют самую душу республики1303.

Уэбстер непосредственно апеллировал к позиции Харрингтона: материальная основа необходима, чтобы обеспечить добродетель и равенство; земля в свободном владении – более надежное основание, чем коммерция, но по преимуществу аграрное общество может заниматься торговлей без особого ущерба для добродетели. Если бы он действительно признал, что в основе Конституции лежит не добродетель, а нечто иное, то счел бы это уступкой неаграрным элементам американской системы, по сути, компромиссом с коммерцией; но Америка могла при этом остаться скорее земледельческим, чем коммерческим обществом. Однако акцент в этом случае делался бы уже не на самой Конституции. Установления добродетели связывались теперь не с политическими ordini, в которых классическая теория усмотрела бы главную работу законодательного интеллекта, а с законами о земле – или скорее, как мы увидим, с неподвластными закону социальными силами и человеческой волей, – гарантировавшими сохранение равенства в свободном владении землей. Мы вплотную подошли к теории, согласно которой не конституция, а фронтир является «душой республики», до тех пор пока первая вновь не займет центральное место, полностью разрешив динамическое противостояние коммерции и добродетели.

Генри Нэш Смит1304 выделил словосочетание «империя безусловного права собственности» (the fee-simple empire) как квинтэссенцию геополитической и милленаристской риторики сельскохозяйственного Запада, распространенной в Америке XIX века; и это выражение, перекликаясь с тем, что в 1787 году писал Уэбстер, может объяснить нам, почему полностью аграрной республике приходилось заниматься расширением территории. Поколение революционной эпохи сделало добродетель своим исповеданием и обязало свою республику избегать коррупции, однако не изъяло ее всецело из мира интереса и противостоящих фракций, которые считались признаком коррупции, порожденной торговлей. Харрингтон, как, по-видимому, помнил Уэбстер, утверждал, что коммерция не развращает, если ей не отводится более важная роль, чем земле, но с тех пор в коммерции видели динамический принцип, ведущий к прогрессу и одновременно к коррупции. Республика, желавшая примирить добродетель с коммерцией, должна действовать не менее динамично и агрессивно в поисках земли. «Возрастание Океании» могло «диктовать законы морю», а Океания избежала бы участи Венеции или Рима, только если море помогло найти незанятые или обезлюдевшие земли для заселения. Впрочем, американцы уже пересекли океан, и, чтобы занять свободные территории, хватило бы лишь роста населения. Даниэлю Буну не требовалось быть Ликургом или Ромулом и учреждать законы, а ненависть, которую впоследствии возбуждали к себе мормоны, отчасти, вероятно, объяснялась тем, что их пророки упорно считали себя законодателями. Бескрайние земли, ожидавшие, пока их заселят вооруженные и независимые земледельцы, означали неограниченный запас добродетели, и можно было даже сказать, что в земельном праве нет необходимости; предохранительный клапан открыт, и любое давление, которое могло привести к зависимости и коррупции, выравнивалось естественным образом.