Кто правит миром?

Планы военных лет, которые вскоре следовало скрупулезно воплотить в жизнь, были вполне реалистичными. Соединенные Штаты на тот момент давно стали богатейшей страной мира, намного опередив всех остальных. Война положила конец Великой депрессии, и американская промышленная мощь выросла практически в четыре раза, в то время как ее конкуренты были разорены. К концу войны Соединенные Штаты обладали половиной мировых богатств и не знали себе равных в плане безопасности[140]. Каждому региону «великой зоны» отводилась определенная «функция» в рамках глобальной системы. Наступившая впоследствии «холодная война» в значительной мере сводилась к усилиям двух супердержав установить собственный порядок в зонах их влияния: Советского Союза – в Восточной Европе, США – во всем остальном мире.

К 1949 году «великая зона», которую планировали контролировать Соединенные Штаты, серьезно сократилась по причине «потери Китая», как это обычно принято называть[141]. Фраза довольно любопытная: потерять можно только то, чем ты владеешь, но при этом считается само собой разумеющимся, что Соединенным Штатам по праву принадлежит весь мир. Вскоре из-под контроля Вашингтона стала ускользать Юго-Восточная Азия, что привело к кошмарным войнам в Индокитае и повальным убийствам в Индонезии в 1965 году, когда США восстановили в этой стране свое господство. Одновременно по всему миру свергались правительства и применялось массовое насилие с целью поддержания так называемой стабильности.

Но упадок был неизбежен – по мере того как восстанавливалась промышленность других государств и по мере того как своим мучительным чередом шла деколонизация. К 1970 году принадлежащая США доля мировых богатств сократилась до 25 %[142]. Промышленный мир стал триполярным, в роли крупнейших его центров теперь выступали Соединенные Штаты, Европа и Азия, главным экономическим оплотом которой на тот момент была Япония, превращавшаяся в самый динамичный регион планеты.

Двадцать лет спустя рухнул СССР. Реакция Вашингтона на это событие очень многому учит нас в плане реальности «холодной войны». Администрация президента Джорджа Буша-старшего, который тогда был у власти, тут же заявила, что политика никоим образом не изменится, хотя объяснять ее теперь будут уже другими причинами: содержать огромные армии нужно не для защиты от русских, а для противостояния «технологическим ухищрениям» стран третьего мира. Аналогичным образом, пришлось поддерживать и «промышленное производство оборонительных систем», хотя под этим эвфемизмом подразумеваются высокотехнологичные отрасли, в огромной степени зависящие от правительственных субсидий и инициатив. Целью сил вторжения оставался Ближний Восток, в серьезных проблемах которого, после полувека обмана и лжи, больше «нельзя было обвинять Кремль». Все молчаливо признали, что главным камнем преткновения всегда был «радикальный национализм», иными словами, попытки государств идти по пути независимости в нарушение принципов «великой зоны»[143]. Эти принципы никто и не думал коренным образом менять, что вскоре недвусмысленно показала доктрина Клинтона (согласно которой Соединенные Штаты могли в одностороннем порядке прибегать к военной мощи для продвижения своих экономических интересов) и глобальное расширение НАТО. После краха вражеской сверхдержавы наступил период эйфории, насыщенный волнительными сказками о «конце истории» и трепетными аплодисментами в адрес внешней политики президента Билла Клинтона, которая вошла в «фазу благородства», окруженная «ореолом святости», и впервые в истории повела нацию по пути «альтруизма», по пути приверженности «ценностям и принципам». «Новому миру идеалистов» больше ничто не мешало «положить конец бесчеловечности», теперь наконец он мог беспрепятственно продвигать недавно родившиеся международные нормы гуманитарного вмешательства.