Когда киты выброшены на берег (СИ)

С Сакурой впервые кто-то делал подобные вещи. Наручники в её жизни случались. Не бутафорские, а настоящие. С максимальным количеством насечек, чтобы лучше подогнать под размер запястья. Случались и мужчины, которые пытались вести себя властно и грубо, играя роль альфа-самцов, на деле же являлись не страшнее кастрированной болонки. Придушить её, назвать «шлюхой» для придания остроты сексу тоже пытались. Такие больше ничего и не могли, по-другому подводить к острым граням без пошлости и грубости не умели. Таких Сакура останавливала быстро и не позволяла к себе больше прикасаться. Годжо же не надо было называть её похотливой сукой или делать больно, чтобы получить контроль. Годжо делал это более тонко и изящно, давая понять, что всё может прекратиться, стоит только захотеть. Поэтому Сакуре не хотелось.

Сейчас её тело превратилось в один сплошной оголённый нерв. Она стонала от каждого нового прикосновения: Сатору целовал её грудь, на этот раз уделяя пристальное внимание соскам. Ласкал языком, чуть прихватывая зубами. Целовал нежную кожу, хаотично, беспорядочно переходя то на рёбра, то скользя по животу. Сакура была слишком чувствительна, излишне отзывчива. Ей хотелось ещё и вместе с тем не хотелось заходить дальше. Она металась, стонала, оглушённая внезапной палитрой противоречивых чувств.

— Развяжи, — потребовала дрожащим голосом. — Развяжи.

Последнее прикосновение клеймом легло на низ живота у подвздошной косточки. Сатору отстранился, Сакура слышала шелест ткани его брюк. Потом тонкие пальцы подцепили край повязки и подняли её на лоб. Сакура зажмурилась от резкого света — да, он был не таким ярким, но всё равно показался ослепительнее солнечных лучей. До рези в глазах. Из-за возросшей чувствительности выступила влага, образуя почти полноценные слёзы. Сатору убрал из большими пальцами и снял повязку совсем.

— Хочешь прекратить? — спросил он.

— Я хочу… — Сакура тяжело дышала, ощущая, что вот-вот заплачет по-настоящему. — Я хочу, чтобы ты меня развязал…

Годжо прижался к её губам своими, а потом приподнялся и потянулся к ремню. Сакура, почти попривыкшая к освещению, заметила сквозь лёгкую дымку, как сильно возбуждён Годжо. Он растянул брюки, чтобы ширинка не так давила на крепко вставший член, натянувший ткань нижнего белья. Через мгновение руки избавились от чувства натяжения, а потом и запястья освободили от полос ремня. Сакура облегчённо выдохнула, когда почувствовала, что кровоток в конечностях начинает приходить в норму. Сейчас не только тело пребывало в смеси облегчения и послеоргазменной неги напополам с уязвимостью и пониманием собственной слабости. Но и разум её ощущал нечто подобное, к тому же добавилось ещё и облегчение. Годжо развязал её сразу, как она попросила. Сразу. Не стал демонстрировать, кто здесь хозяин за счёт её зависимого положения. Не стал выкручивать нервы, как ребёнок руки и ноги своим пластиковым куклам.

Зато Сакура в полной мере прочувствовала свою немощь. Мантра «не влюбляйся, не привязывайся, не доверяй, не показывай слабостей» больше не работала. Разум ей не внимал, потому что выработал иммунитет. И не реагировал. Как организм больного больше не реагирует на слишком часто употребляемый антибиотик. Потребность в Сатору Годжо сейчас была острой, что Сакуру пугало где-то на периферии сознания. В нём нельзя было баюкать надежду на спасение. Потому что спасения как такого и нет. То не высокопарные речи обреченного на смерть, сказанные для придания большего драматизма. То холодный расчёт рационального ума, привыкшего смотреть на вещи трезво. Сатору не должен был стать лекарством от кошмаров. Потому что это не тот случай. Здесь не повернёшься на другой бок, уверенная, что всё будет хорошо и на правой стороне не присниться ужасного сна, как приснилось на левой.

Внутренний голос, что ещё имел хоть какой-то вес над вновь нарастающим желанием, сказал: если он не может быть твоим спасением, так пусть станет палачом. Кайсяку[1]. Помощником при ритуальном самоубийстве.

Перед глазами на мгновение появился знакомый образ, который она могла видеть в старых самурайских исторических драмах, которые смотрела с Окитой по выходным. Только обычно чёрно-белая картинка в воображении вдруг приобретала пусть и скудные, но краски. Самурай облаченный в белое, как припудренный труп, кимоно. Он только что отведал любимое блюдо и выпил чарку отменного сакэ. Сидел воин в старом саду под потерявшей свой цвет сливой, предусмотрительно приняв устойчивую позу, чтобы после удара тело осталось в прежнем положении, а не рухнуло безголовой куклой на циновку. Перед тем, как «обнажить душу» воина, самурай в последний раз посмотрел не на голубое небо и изысканное убранство сада. А потом перевёл взгляд на стоящего рядом молодого мужчину в точно таком же белом одеянии. Это был кайсяку. В его руках меч, чье лезвие отразило пойманный металлом луч солнца. Самурай уже приготовился принять смерть во всей красоте, несравненной прелести и будоражащем кровь ужасе, но прежде нужно вспороть живот. Воин сделал рывок слева-направо, а затем вверх, и тёплые, окровавленные внутренности тут же вывалились наружу, «обнажая душу» воина ровно до того момента, как меч кайсяку одним точным движением снес голову самурая с плеч. Она осталась висеть на тонкой полоске кожи, демонстрируя страшное мастерство и ужасную красоту искусства палача.