Мяч круглый, поле скользкое

— Гусём ещё называли киевляне, — вставил самый молодой участник собрания футбольных болельщиков дома № 15 по улице Гоголевская.

— А ты, Алимка, почём знаешь? — перевёл сосредоточенный взгляд на молоденького казаха товарищ в щегольских очках.

— Я ж в Киеве служил. Водили как-то нас всей ротой на футбол, смотр художественной самодеятельности мы выиграли. Я там песню на казахском пел. Вот местные и кричали: Гусь, Гусь, давай. Он тогда гол с углового забил.

— Ты врри, да не завиррайся. Там угол же отррицательный, — сурово покачал головой мастер механического участка Карл Иванович, или Иоганнович, Кальтенбруннер.

— Да хоть параллелепипед. Я своими глазами видел, — вскочил молодой болельщик.

— И як же вин забил? — заинтересовался залысый, он же завсклада готовой продукции Шанойло Опанас Олегович.

— Он метров на десять отошёл, к самым дорожкам. Как разбежится! Как даст со всей дури! И полетел мячик высоко, чуть не к центру поля, а потом вдруг в воздухе сам повернул, и впритирочку со штангой — в пустые ворота. Вратарь-то выбежал, думал побороться в штрафной. Вот тогда стадион и заорал: Гусь, Гусь!

— Слыхав я о цём ударе. «Сухой лист» называется, — поддержал Алимку Шанойло.

— «Сухой лист». Чудно… Вот бы посмотреть. К нам когда приезжали, ни разу такого не изображал, — Карл Иванович потеребил узел галстука и всплеснул руками: — Вот не даёте главную-то новость выложить, перребивальщики.

— Так хутарь, — завскладом сделал приглашающий взмах рукой. Типа, садись, Иваныч, в ногах правды нет — как нет её и чуть выше.

— Прриказ готовят. С понедельника «Кайррат» заберрут у железнодоррожников и нашей Мебельной фабррике перредадут, — Кальтенбруннер уселся, но обозревать всех сверху вниз не перестал. Как и дальний родич, чтоб его второй раз повесили, он был ростом под два метра.

— Ось це несподиванка, — прихлопнув обеими мясистыми ладошками по столу, совсем сбился на ридну мову Опанас Олегович.

— Вас? — Кальтенбруннер тоже перешёл на язык отеческих осин. Или в Баварии осины не растут?

— Неожиданно, кажу.

— Миллерр сказал. И будут трренирроваться и жить в нашем пионеррском лагерре «Чайка».

— А стадион чего? Не понял? — Шанойло снова ударил пухлыми ручищами по столу — доминушки выстроились в «рыбу».

— Ну, Готлиб Рейнгольдович — замдирректора, а не главный трренер «Кайррата».

— Ох, не подобается мени це. Пацана-Гуся тренером ставят, тай со стадиона ще, нивроку, погонят…

— Опанас Олегович, ну не гоните вы волну раньше времени. Всё не так уж и плохо, — нахмурился Алим Байшалов, младший из болельщиков по возрасту, но самый искушённый в футбольных вопросах. Как-никак, до армии занимался в детской школе, да и сейчас ещё поигрывал за заводских физкультурников на первенство города. Кроме того, из всей троицы он ещё и единственный говорил по-русски без малейшего акцента — рос в детдоме, где в послевоенные годы остались жить эвакуированные со всей страны. Теперь, закончив техникум, работал на Мебельной, сменным технологом, а недавно вот перевёлся в новый цех, где запустили производство электрогитар.