Мяч круглый, поле скользкое

Пожарные в своих комбинезонах зелёных в квартиру ломанулись, а я пошёл посмотреть, что со спасёнными мною женщинами. Тётка жутко выглядит: вся в копоти, красная, как рак варёный. Лицо всё обгорело, а на титьках кожа вообще полопалась. Страшно… Зеваки на лестнице на неё во все глаза и вылупились, и хоть бы кто-нибудь попытался помочь! Искусственное дыхание там сделать, или хоть наготу прикрыть. Оторвался я от этого кошмарного зрелища, к Верке-сучке повернулся. Выйду — убью её, суку! Блядина. Лежит, манду свою выставила, ляжки — не обхватишь. Я над нею склонился, послушал — сердце вроде бьётся. Похлопал по щекам — не приходит в себя. Начал я ей искусственное дыхание делать, руки туда-сюда разводить, челюсти разжал, язык вытащил. Уже собирался рот в рот дыхание делать, но тут кто-то меня от неё решительно отстранил. Обернулся, смотрю — врачи наконец пожаловали, да с ментами. Ну, слава Богу, думаю! Теперь пусть сами что хотят, то и делают. Отошёл в сторонку, прислонился к стене — отдышаться не могу. На лестничную клетку дым всё тот же из квартиры валит — жёлтый, вонючий. Кашель пробил. Я сквозь толпу протолкался и на один этаж спустился. В двери тётка стояла — попросил воды мне попить принести. Выпил, чуть полегче стало — но, видно, перенапрягся и дымом этим вонючим отравился. Подташнивает, голова кружится. Тут ко мне мент подошёл. Я-то тоже в форме был — с концерта же торжественного. Только вот раз в году и надеваю. Ещё и фуражку где-то потерял.

— Ты, — спрашивает, — пожар заметил?

— Ага.

Ну, мои данные записал, и как да что там происходило. А мне что-то всё хуже и хуже — чувствую, сейчас вырвет. Поднялся я наверх — там уже обеих баб на носилки положили и навстречу мне попались. Я у людей спросил, не видел ли кто мою фуражку. Мне её какая-то тётка подала, и я следом за носилками вниз пошёл. Только вышел я на улицу — и точно, вырвало. Прямо наизнанку вывернуло. Зато сразу полегчало. Пока до квартиры своей добрался — уже нормально себя чувствовал, замёрз только. Дома мокрую одежду с себя сбросил, в горячую ванну залез, а согреться не могу. Вылез, прямо голый на кухню прошёл, стакан водки из холодильника налил. Проглотил, и назад в горячую ванну — а перед глазами всё титьки обгоревшие да полопавшиеся торчат. Жуткое зрелище. Тут меня развозить начало — вылез, и в кровать. Думал, не засну — а отключился почти сразу.

Утром проснулся — почти нормально себя чувствовал. Пошёл на работу, а где-то после обеда позвонили из прокуратуры, попросили зайти, так как тётка эта умерла, которая с обгоревшими титьками. Ну, я без задней мысли туда и пошёл — а там на меня сразу давай давить! Как, мол, я там оказался? И откуда на двери мои отпечатки пальцев? Дают почитать протокол допроса девки этой — Верки. А она, представляешь, говорит, что это я их поджёг! Я, дескать, хотел трахнуть её мать и её саму, а они мне будто бы не дали. Я их и знать-то не знаю! Так, видел мельком иногда во дворе, даже не здоровался. Я пытаюсь рассказать, всё как было — а следак, козёл, гнёт своё. Что, мол, я там делал, в том подъезде? Короче, ушёл он из кабинета, дальше влетают два мента и застёгивают мне браслеты. И козёл этот тут же — вот постановление об обыске, и вот постановление о заключении меня под стражу, так как я могу, используя своё служебное положение, повлиять на ход следствия. Отвезли меня в КПЗ, заперли в камеру. Одного. Правда, и камерка маленькая — одни двухъярусные нары стоят, да очко, или, как в тюрьме говорят, светка. Тут дня три-четыре вообще не трогали. Потом вызвали в следственную камеру и дают ознакомиться с результатами обыска. Нашли они у меня три патрона от пистолета Макарова, и возбудили на меня 218-ю за хранение огнестрельного оружия и 149-ю, часть вторую, по факту поджога и смерти гражданки такой-то. А я, когда вытаскивал этих баб поганых, даже подумал — вполне ведь могу заработать медаль, «За отвагу на пожаре». Вот, заработал… Правда, вместо медали как бы срок не обломился.