Империя. Книга 1 [litres]

На полпути от аристократии к демократии большинство полисов Эллады прошли период тирании. Тираном назывался, как правило, представитель аристократического рода, который предавал свое сословие. Вместо старинных аристократических семей, чье богатство покоилось на земле и которые культивировали воинские доблести и утонченный образ жизни, тиран начинал служить появившимся во множестве денежным мешкам. Как отмечает И. Суриков, слово «тиран» сперва не несло оценочного характера: «Оно противопоставлялось термину „басилей” (царь) и обозначало любого правителя, не получившего власть по наследству, а захватившего ее»[50]. Тираны обычно преследовали и казнили своих недавних сотоварищей-аристократов, расчищая дорогу новым богачам. Именно эта власть богачей – олигархия, иногда прячущаяся за видимое «самовластие народа», – и получила название эллинской демократии.

К моменту столкновения с Персидской Империей греки уже приобрели во всем мире славу хитроумных и бесчестных торговцев. Когда к царю Киру Великому прибыл посол Спарты и потребовал не посягать ни на один эллинский город, царь царей ответил: «„Я не страшусь людей, у которых посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и давая ложные клятвы…” Эти презрительные слова Кир бросил в лицо всем эллинам за то, что у них покупают и продают на рынках (ведь у самих персов вовсе нет базарной торговли и даже не существует рынков)»[51], – рассказывает Геродот.

Однако тут великий царь Кир ошибся, и его ошибка дорого обошлась его преемникам, недооценившим своего противника. Спартанцы были совершенно не похожи на прочих эллинов. Дорический дух лакедемонского (Лакедемон – другое название Спарты) государства в течение долгого времени оставался невосприимчивым к влиянию Ханаана. Чистота этого духа обеспечивалась законами царя Ликурга. Легенда гласила: даровав Спарте лучшие в Элладе законы и взяв с сограждан клятву, что они будут исполнять эти законы, покуда законодатель не вернется из паломничества к дельфийскому оракулу, Ликург решил добровольно уморить себя голодом на чужбине, чтобы связать спартиатов этой клятвой навсегда. «Ликург не ошибся в своих расчетах. Спарта превосходила все греческие города благозаконием и славою на протяжении пятисот лет, пока блюла законы Ликурга»[52], – подчеркивал Плутарх.