От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Я сказал полицейским, что меня зовут Олег Кассини-Лоевский, моя семья живет во Флоренции, и дал им свой римский адрес. Видимо, фамилия «Лоевский» прозвучала для них подозрительно, а может быть, подозрительным выглядел смокинг. В тот уик-энд в Риме находился премьер-министр Франции Пьер Лаваль, и полиция не хотела рисковать. «Вам придется пройти с нами», — велели они мне.

У Битосси было с собой воинское удостоверение, но вместо того, чтобы стать на мою защиту, он сказал, что позвонит мне наутро. Я просил его на всякий случай пойти со мной. Но нет, он развернулся и пошел домой, а я отправился в полицейский участок, где у меня отобрали шнурки, ремень и галстук на случай возможного самоубийства и бросили в настоящий каземат. Это была ужасающе грязная комната с высоким потолком, деревянной скамейкой, деревянным унитазом и измазанными экскрементами стенами. Холод и зловоние сводили с ума. Я стоял посредине комнаты и дрожал — ночь была холодная, а на мне был только смокинг. Я орал на своих тюремщиков, оскорблял их, называл имена людей, которым они могли бы позвонить, известных людей, чьи имена они не могли не знать. Я угрожал им и предупреждал, что они об этом пожалеют. Но они меня не слушали и лишь смеялись в ответ.

Три дня я без сна простоял на ногах в этой жуткой камере, просто не мог лечь на омерзительно-грязную скамейку или прислониться к загаженным стенам. Меня словно парализовало от отвращения, ужаса, недоумения. Это действительно происходит со мной? Я вспоминал о карфагенянах, которые не давали своим пленникам спать, пока те не умрут. Позвонить мне не разрешали, а Битосси и не подумал навести обо мне справки.

Арестовали меня в пятницу, и только в понедельник утром я предстал перед тюремным чиновником, который извинился передо мной. «Мы знаем, что у вас хорошая репутация, — сказал он. — Ваш арест был ошибкой. Визит Лаваля заставил нас принимать усиленные меры предосторожности, но вам все равно не следует ходить без документов».

Я был в негодовании, но так измучен, что у меня не осталось сил его проявить. «Если вы так будете относиться к людям, которые многие годы живут здесь, то в этой стране больше невозможно жить», — вот и все, что я смог ему сказать.

Достоинство свое я сохранил, а вот смокинг — нет. Он так пропитался тюремными миазмами, что его пришлось выбросить. Расстаться мне пришлось и со своими иллюзиями относительно Муссолини и его правления в Италии. Я понял, что все это добром не кончится, и всерьез задумался об осуществлении своей давней мечты — переезде в Америку.

Не знаю, как я мог продолжать иметь дело с проклятым Битосси, но факт остается фактом: вскоре после того случая мы с ним ехали одним поездом во Флоренцию. Там должно было произойти очень важное для меня событие. Я создавал туалеты для римлянок и одновременно отсылал эскизы маме во Флоренцию. Ее собственный бизнес дышал на ладан, но у нее все еще работали прекрасные мастера, которые отшивали мои платья, а мама лично руководила процессом. Мы с ней создали хорошую коллекцию. И теперь я вез ее во Флоренцию, чтобы провести показ и заявить о себе как о дизайнере. Это дефиле было последней надеждой мамы остаться в деле.