Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

В «моменте Макиавелли» XVIII века, как и XVI-го, гражданская добродетель противостояла коррупции и видела в ней хаос инстинктов, который вел к зависимости и утрате личностной автономии и процветал в мире скорых и иррациональных изменений. Однако для мыслителей XVI века символом силы, мешавшей управлять этими инстинктами при быстром беге секулярного времени, служила fortuna, понятие, по сути выражающее неадекватность классической эпистемологии. Наоборот, теоретики XVIII столетия могли определять коррупцию и иррациональность в гораздо более точных, материальных и динамичных категориях, хотя последним все еще недоставало этического содержания в том смысле, что история, которой они придавали конкретность, продолжала двигаться в противоположную от добродетели сторону. Идеология, которую можно назвать идеологией партии «страны», исходила из представления о недвижимом имуществе и этике гражданской жизни, в которой личность знала и любила себя в своем отношении к patria, res publica или общему благу, но находилась под постоянной угрозой со стороны коррупции, действовавшей через частные интересы и ложное сознание. Для спасения личности требовался идеал добродетели, достигавший временами невероятных стоических высот нравственной свободы и основанный на поддержании имущественной независимости, которую трудно сохранять в условиях построенной на спекуляции экономики; для спасения политии было необходимо представить британскую систему как классическое равновесие независимых, но действующих согласованно элементов или властей, поддерживать которое означало консолидировать добродетель, но которое в конечном счете могло существовать лишь при наличии индивидуальной добродетели. Этика этой идеологии сводилась к идеалу полностью самодостаточной личности, и поэтому с ее точки зрения ужасно легко считать коррупцию неискоренимой только лишь человеческими средствами; а поскольку ее экономическая теория полагала основанием этой личности форму собственности, которую принято относить к докоммерческому прошлому, она, как правило, рассматривала историю как движение, уводящее от ценностей, вернуть которые способны лишь героические, а не социальные поступки. Впрочем, хотя в эту идеологию все больше входил меланхолический пессимизм, в ее распоряжении находились все богатства сложного и тщательно проработанного словаря гражданского гуманизма, позволявшего развивать науку и социологию добродетели. Как следствие, в общественном дискурсе доминировали парадигмы именно этой идеологии.