Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Здесь можно было вернуться к циклической концепции истории (anakuklōsis), в которой республики благодаря собственной virtù превращались в империи, а затем разлагались и гибли под влиянием роскоши и коррупции. Однако в XVIII веке, достаточно уверенном в своей культуре, промежуточная стадия, по-видимому, рассматривалась как наиболее важная, казалась более определенной, чем грядущий saeculum или историческое настоящее христианской мысли, а момент разложения представлялся еще более отдаленным, чем горести, сопряженные с христианским апокалипсисом; теории прогресса даже потенциально заключали в себе возможность утопии, в которой культура стала бы самодостаточной. Но, пока сохранялся этос гражданской добродетели, невозможно было уйти от угрозы апокалипсиса саморазрушения; связи между личностью и обществом казались достаточно хрупкими и не позволяли ожидать, что апокалипсис, вызванный коррупцией, наступит быстро и неотвратимо. Подобный взгляд встречается даже у Давида Юма.

Может быть, нет оснований напрямую связывать – хотя некая связь существовать должна – внимание Юма как философа к проблеме взаимоотношений между разумом и страстью и его интерес как историка, изучающего Англию, к отношениям между землей и коммерцией, между исполнительной и законодательной властью1223. Однако в своей второй ипостаси он выступает главным образом как ученый, придерживающийся «придворной» системы взглядов. Вслед за Брэди, Дефо и апологетами Уолпола он отверг идею «Древней конституции» и, споря с приверженцами неохаррингтоновского подхода, усвоил позицию Харрингтона, которым – с некоторыми оговорками – восхищался. В Англии существовала система правления «готического» типа с воинами-землевладельцами, баронами и их вассалами, но сохранялось непростое напряжение между неистовой властью и неистовой свободой, не содержавшее внутри себя никаких принципов легитимации, будь то прецедент или баланс. Освобождение людей от вассальной зависимости оказывалось невозможно без распространения коммерции и просвещения, но оно привело к противостоянию между монархией, впервые выявив ее произвольный и поистине абсолютный характер, и народом, стремление которого к свободе в немалой степени подогревалось теми суеверием, фанатизмом и лицемерием, что Юм только и видел в пуританизме. Таким образом, существовала связь между развитием торговли, разгулом страсти и жаждой свободы; жажда свободы в конечном счете диктовалась не рациональными соображениями, а желанием, поэтому легко понять Юма, когда он говорит, что власть и свобода в государстве всегда будут враждовать между собой и полностью примирить их невозможно. В государстве «готического» типа этот конфликт принимал необычайно острую форму; после 1688 года стал возможен несколько более устойчивый синтез1224. Однако следует подчеркнуть, что Юм продолжал считать британскую конституцию компромиссом между абсолютной монархией и народной республикой и считал более чем вероятным, что в конце концов она склонится в сторону одной из этих крайностей1225.