Ах, эта черная луна!

Обосновавшись и выправив себе нормальные паспорта с истинными фамилиями и отчествами, друзья вызвали к себе жен с детьми. Новая власть уже не интересовалась стариком Гойцманом, скончавшимся в лагере от тифа, или отцом Софии, умершим там же от разрыва сердца. Она интересовалась стрептоцидом.

Надо сказать, что Гец на сей раз назвал Софию своей женой совершенно естественно и без каких бы то не было сомнений. Со старой жизнью было покончено, а для новой жизни никого лучше он бы найти не мог. София же с полным сознанием происходящего оставила своего спасителя, польского инженера по имени Войцек, и поехала к Гецу, поскольку того требовали от нее и порядок, и порядочность и забота о грядущем дне. София хотела вернуться в прошлое, чтобы обрести будущее.

Гец поселился в маленьком домике, вокруг которого лежали руины. Домик, который выбрал для своей новой жизни Гец, сохранился чудом.

— Если это место оказалось счастливым для себя, — сказал Гец, — оно может оказаться счастливым и для меня.

Юцер не разделял точку зрения друга.

— Особняк в центре города всегда будет привлекать к себе внимание и злые взгляды, — сказал он. — Почему бы тебе не поселиться в одной из пустующих квартир в одном из уцелевших больших домов? Я видел квартиры получше этого твоего коттеджа.

Гец настоял на своем. Он уже написал Софии об этом домике, распределил в письме комнаты, попросил ее захватить с собой его сестер и менять своих распоряжений не собирался.

Юцер же расположился на верхнем этаже большого склада. Собственно, это и был главный распределитель еды и одежды, которые ему все же удавалось где-то доставать.

В этой должности Юцер продержался недолго. Он считал, что она опасна для его жизни, и был, очевидно, прав. В городе, объявленном столицей, появились свои Стали, их было много, и старые друзья, оказавшиеся у власти, вряд ли могли обеспечить Юцеру стопроцентную защиту.

Не прошло и года, как Юцер переехал в облюбованную квартиру в восьмиквартирном доме. Но Любовь привезли из Средней Азии в квартиру над складом, и она на всю жизнь запомнила, пусть и смутно, большое помещение, заставленное коробками, и людей на полу. Людей приводила с улицы Мали, а порой они приходили сами. Они стучали в дверь осторожно, радостно откликались на восторженные восклицания Мали, но в первые дни ходили все же на цыпочках и говорили шепотом. Потом люди наглели, спорили из-за очереди в ванную и проверяли, насколько равномерно Мали распределяла между ними скудную пищу. В конце концов, они исчезали, и их заменяли новые.