Артем Гармаш [Роман в трех книгах]

— Ну, хватит, Артем, — не в силах был дальше терпеть Серега это настоянное на черной тревоге молчание. — Сколько ни горюй, ничем не поможешь. Это нам наука на будущее… Полно, хватит! — И будто для того, чтобы показать, что у него лично уже покончено с этим, и склонить к тому же Артема, он как-то подчеркнуто по-будничному, хлопотливо, на коленях пододвинулся к лунному — в узенькое оконце — прямоугольнику на полу и стал вынимать из карманов, из-за пазухи и раскладывать, будто на расстеленной скатерти, харчи: кусок лепешки, пучки зеленого лука и даже несколько сухих тараней. Но приглашать Артема ужинать еще не решался. Принялся за другое дело: взял корзину и спустился в подвал.

А когда через какие-нибудь четверть часа выбрался наверх (пока вынул все из корзины, пока разложил как следует — детонаторы отдельно, взрывчатку в другое место — да еще немного посидел на топчане, просто чтобы дать Артему побыть одному), Артем все еще сидел на том же месте и даже в той самой позе; но теперь он уже курил — блестел огонек цигарки, и вся косая лунная полоса от оконца кипела синим табачным дымом. «Ну, слава богу, раз закурил, значит, отходит понемногу», — и Серега сказал, стараясь, чтобы слова звучали как можно естественнее:

— Докуривай, да и будем ужинать. Чем бог послал.

Артем ничего не ответил. Но, докурив цигарку, бросил окурок и спросил вдруг, явно отклоняя попытку Сереги увести разговор в сторону:

— Ну, так какую мы имеем науку из этого?

— А ты что, сам не понимаешь? — захваченный врасплох, отделался вопросом Серега, хотя вполне мог бы ответить и по сути.

Он еще днем, в городе, стоя перед тем страшным объявлением комендатуры, охваченный печалью и отчаянием, сразу же постиг горькую и, казалось ему, неоспоримую истину, что молодецкий тот их поступок на самом деле был лишь очень тягостной и непоправимой ошибкой, за которую пришлось дорого расплатиться. Но тогда и потом — на людях, в разговорах, в хлопотах — Серега не мог еще как следует сосредоточиться на этом, глубже продумать, чтобы прийти к более широким обобщениям, сделать определенные выводы. Но если сам не смог, то пришло это со стороны, во время одной общей беседы…

А вообще чего только не наслушался он в этот вечер! Конечно, в большинстве своем славгородцы тяжело переживали случившееся и горевали о погибших. А поэтому и немцев кляли страшными проклятиями… Однако ни разу Серега не слышал, чтобы кто-нибудь заодно упрекнул и их, неизвестных им, которые своей отчаянной дерзостью прошлой ночью как раз и вызвали у немцев этот взрыв черной мести. И Серега понимал причину. Хотя бы в отношении тех, которые думали, что и их, тех отчаянных, расстреляли в числе десятерых: смерть словно бы заслонила их, вязала людям языки. Но почему же тогда и другие, кто допускал или даже верил в то, что они живы, что им посчастливилось избежать расправы, вели себя точно так же? И было таких большинство. Преимущественно среди мужчин. Было непостижимо — на чем держалась у них эта вера, ничем реальным не подтвержденная? Чтобы удостовериться, Серега как-то в общей беседе, когда коснулось этого, нарочно довольно остро возразил. Ерунда, мол, как можно думать, что живы, если в сто раз вероятнее, что их расстреляли в числе десятерых. «Нет, — непоколебимый в своей вере, сказал пожилой человек и, сделав паузу, пояснил: — Потому как такие атлеты, заруби себе, хлопец, или, сказать бы, отчаянные, живыми в руки немцам не сдаются! Раскумекал? Поэтому и говорю: нет, не расстреляли их. Вот увидите: они еще не раз покажут немцам. Да еще и не так!» Вот тогда Серега и услышал слова, которых не хватало ему сейчас и для которых еще тогда была открыта его смятенная душа. «Э, болтай! — медленно произнес бородатый человек, вылитый Илья Муромец, только пеший да вместо шлема вывернутый мешок грузчика на голове. — Ни к чему все это. Лишь бы только людей своих губить! Плетью обуха не перешибешь!»