Убийство на Дворянской

– Андрей Никитич, эта кровь на рукаве… Откуда она у вас?

Бледный и растерянный губернский секретарь пожал плечами. Его голубые глаза недоуменно округлились.

– Ничего не пониманию… Все это просто не укладывается в голове… Кошмар какой-то! Да, мы поссорились с Водошниковым. Это случалось и раньше. Но я его не убивал! Когда выходил из кабинета, он был в полном здравии, кричал мне вслед всякий вздор… Потом вернулся, чтобы помириться, но было уже поздно. А кровь на рукаве… не знаю, не могу взять в толк…

– И вот что обнаружилось в правом кармане сюртука подозреваемого, – проговорил унтер-офицер, вытягивая руку. На заскорузлой ладони служителя порядка блеснуло золотое кольцо, еще утром украшавшее безымянный палец жертвы.

Хитрово-Квашнин опешил, брови его медленно поползли вверх.

– Андрей Никитич, как? Почему?.. Это ж серьезнейшая улика!.. Так, до выяснения всех обстоятельств дела вас придется взять под стражу. Извините, но вы подозреваетесь в убийстве…

– Господи, да что ж это такое?! Я ничего не понимаю!..

– Талдыкин! – твердо проговорил расследователь.

– Что прикажете?

– Препроводить подозреваемого в острог!

– Будет исполнено!

Выходя под конвоем из гостиной, Андреев на секунду задержался в дверях и, обернувшись, с жаром проговорил:

– Евстигней Харитоныч, говорю как на духу – не виновен!.. Найдите убийцу! Век буду молить за вас Бога!

***

Спустившись с Соборной горы, Зацепин по привычке заглянул в буфет при галерее, чтобы выпить шампанского. В заведении в этот час было шумно, пахло вином и закусками. Посетители, в большинстве своем, курортники, активно общались, обменивались историями, беспрерывно раздавался звон бокалов и рюмок. Мужчины были разодеты в блестящие мундиры, разных цветов сюртуки и панталоны, дамы – в пышные платья всевозможных цветов и фасонов. Два молодых гусара в светлых обтягивающих рейтузах, красных ментиках и узких ботиках со шпорами наперебой расточали комплименты юной барышне, возможно, впервые посетившей подобного рода заведение. Она застенчиво улыбалась, краснела, заслоняя хорошенькое личико веером. Ее мать, полногрудая брюнетка с большими карими глазами, разговаривая с подругой, делала вид, что не замечает искрометной гусарской осады. Стройный темноволосый поручик-улан в синем мундире с малиновым нагрудником, завладел вниманием некоторых дам тем, что без устали сыпал анекдотами. Те откидывали головы, закатывали глаза и оглашали помещение звонким смехом.

– Поздний вечер, – заводит улан очередную короткую историю. – Едут в четырехместной карете мать с дочкой, обе иностранки, юный корнет и зрелый поручик. Корнет, прекрасно разбирающийся во французском, полностью завладевает вниманием дам, насмешливо посматривая на поручика, который не очень смыслит в этом языке. Он в раздражении. Карета сворачивает в неосвещенный проулок. В почти кромешной темноте раздается звук поцелуя, и следом – звук пощечины. Карета вновь оказывается под светом фонарей. Все сидят на своих местах, но под глазом корнета расплывается синяк. У каждого свои мысли по этому поводу. Дочь думает: «Чего это вдруг корнет к маман полез целоваться?» Мать с удовлетворением отмечает про себя: «Хорошо же проучила дочка нахального юнца!» Корнет осторожно касается пальцами синяка и болезненно хмурится: «Ну и поручик, ну и прохвост – сам поцеловался, а в глаз мне дали!» Зрелый служака ухмыляется в усы: «Браво! Сам себя в руку поцеловал и молодому петушку синяк подвесил!»